Следователь Фельдман /нач. 2 отдела/ с первых же допросов потребовал от меня показаний о шпионаже и причастности к контррев. организации, нанося всяческие оскорбления и угрозы: “Сведу в подвал и расстреляю без суда”, “не дашь показаний – живым до суда не дойдешь” и т. п. На все мои утверждения, что я невиновен и о какой-либо преступной деятельности Хорхорина мне ничего не известно, Фельдман заявлял, что любыми способами и средствами он показания от меня получит, клянясь в этом словом чекиста-коммуниста.

Я написал заявление нач. УНКВД Куприну, что Фельдманом грубо нарушается постановление ЦК ВКП/б/ и СНК СССР от 17.XI-38 г., что он, Фельдман, прямо заявляет, что это постановление на меня не распространяется. Куприн, вместо того, чтобы отвести следователя, лично сам, игнорируя решение ЦК и СНК, организовал систематические избиения. Чтобы не было слышно моих криков и стонов, для этой цели в подвальном этаже отвели специальную комнату, где в течение 2-х недель, каждую ночь подряд, связывая мне руки, сдирая с меня одежду, бросали на пол и били резиной. Уставал один, сменял другой, затем третий и т. д. когда я лишался сознания, отливали водой и вновь били, а один раз даже в камеру я был притащен вахтерами, где пришел в сознание лишь через несколько часов. В подвале УНКВД в специально отведенных комнатах за № 10, 11 и 12 били многих, в первую очередь бывших работников УНКВД и бывш. партработников, с которых также требовали показания на Муругова, бывш. секретаря Обкома ВКП/б/ Читинской области, как руководителя право-троцкистского центра области. Били Куприн, его зам. Крылов и Куцерубов, следователь Пациор и др. Я продолжал им заявлять, что я невиновен, никогда врагом народа не был и не буду, что я честно трудился, отдавая все время работе, не зная личной жизни. В ответ раздавался иронический смех и сыпались на меня еще жестче и многочисленнее удары. Куприн заявил мне: “Раз мы решили бить, то до тех пор, пока либо дашь показания, либо сдохнешь. А сдохнешь – выбросим, напишем постановление, дело сдадим в архив и все”. Применялись при этом различные провокации: “На тебя показал Хорхорин, Сенюк и др.” – чего на самом деле не было и не могло быть. Заявляли, что арестован я по прямому приказу Наркома, а не его, Куприна, инициативе и т. д.

Для меня оставался один выход, чтобы дойти живым до суда и через суд сказать партии, правительству и всему советскому народу о своей невиновности, – это клевета на себя и других, т. е. писать ложные показания. Однажды Фельдман заявил, что Куприн отдал меня ему на откуп, и теперь-то уж он будет делать со мной все, что захочет, но нужные показания получит.