– Куда бежать? – насмешливо спросил Вонсович. – Мы даже приблизительно не знаем, где находится выход из форта. Кругом часовые, и выбраться отсюда незамеченными никогда не удастся. Я, например, отказываюсь от такого нелепого предприятия, – отверг он предложение студентов.

– Бежать надо или всем или никому, – сказал ему Тлущ. – Если вы останетесь здесь, а мы убежим, вас всё равно привлекут к ответственности за пособничество побегу.

– Что же будет причитаться за это? – спросил Вонсович.

– Года два-три каторжных работ или одиночного заключения, – ответил Тлущ.

– Глупо даже думать о таком побеге! – заметил Климов.

– Что же вы предлагаете? – обернулся к нему Тлущ.

– Решительно ничего.

– Ну, а мы с коллегой Тлущом попытаемся воспользоваться первым благоприятным случаем для индивидуального побега, – заявил со свойственной ему возбуждённостью Окуленко, широкоплечий юноша с худощавым лицом и резкими движениями.

Он учился в Киевском политехническом институте, принял участие в неудавшемся покушении на киевского губернатора и был осуждён к десяти годам тюремного заключения, но по амнистии получил семь лет содержания в крепости. Его заветной мечтой теперь было бежать за границу и там закончить высшее образование. Обо всём этом он откровенничал с Тлущом, а тот не замедлил раскрыть его замыслы начальнику крепостного жандармского управления.

Не добившись от Саблина удовлетворения своих требований, заключённые написали жалобу прямо коменданту крепости, но жандармы категорически отказались передать эту жалобу по назначению.

– Не имеем права этого делать! – твердили они. – Можем представить бумажку только их высокоблагородию ротмистру Саблину.

Когда их спрашивали, почему нет писем от родных, следовал один и тот же ответ:

– Их высокоблагородие велел вам передать, что писем никому не поступало.

Наконец Окуленко не выдержал и изругал дежурных жандармов. В наказание Саблин распорядился посадить его в тёмный карцер. Где помещался этот карцер – никто не знал, и все решили, что студента перевели на гарнизонную гауптвахту.

– Надолго посадили его? – спрашивали заключённые у жандармов.

– Их высокоблагородие сказали: пущай посидит, а там увидим, как он будет вести себя в карцере.

Прошло около недели, но никаких сведений об Окуленко не поступало. По-прежнему никто из начальства не заходил и в лабораторию.

– Представляю, как мои родные беспокоятся обо мне, – с деланной грустью вздыхал Тлущ. – Мой отец служит в банке, имеет довольно обширные знакомства среди деловых кругов, а вот ничем не может помочь…

– Здесь больше помогло бы знакомство с высшим чиновничеством, – заметил Вонсович и печально усмехнулся: – У меня никого в верхах нет. Есть жена – учительница и трое детей. Бьются, бедняги, чтобы не помереть с голоду. Хорошо ещё, если Аня работает. Могут и уволить как жену государственного преступника. У нас на расправу коротки.