Болезнь Климова встревожила подпольщиков. Побег значительно осложнялся. Если раньше Блохин рассчитывал на помощь Климова во время неизбежной схватки с жандармами, то теперь оставался один Окуленко. Вонсович был слишком слаб физически, чтобы вступать в подобную схватку, да и мог подвести: мысль о побеге показалась ему и опасной и фантастической. Собственно, он и не думал бежать – срок его заключения приближался к концу. Через год можно было выйти на свободу, а в случае неудачного побега ожидало новое длительное заключение…

Долго советовались члены подпольного комитета, как быть в связи с болезнью Климова, и, в конце концов, единодушно приняли предложение Волкова: побег не откладывать, любыми возможными способами доставить больного на шаланду, а сейчас приложить все силы и средства, чтобы поднять его на ноги.

Саблин, когда ему сообщили о болезни Климова, решил было вообще не оказывать тому никакой медицинской помощи. Но Фирсов, которому поступила жалоба Коссачёвой, вызвал ротмистра в штаб.

– Мало нам было неприятностей из-за просмотра писем этим дураком Носовым, так вы хотите, чтобы снова в центральных газетах напечатали о порядках содержания в крепости политзаключённых. Немедленно направить Спиртова к больному, – обрушился на жандарма начальник штаба.

Саблину оставалось лишь подчиниться. Спиртов нашёл у Климова острую простуду и сообщил Саблину, что болезнь протянется неделю – десять дней, если не будет никаких осложнений.

Раз в день врач наведывался к больному, а вечером присылал к нему фельдшера сделать необходимые процедуры. Спиртов предложил было перевести Климова в лазарет, но Саблин категорически воспротивился этому.

– А если, паче чаяния, он умрёт? Тогда крепостному начальству не избежать ответственности, – предупредил Спиртов.

– Чепуха! – отмахнулся Саблин. – Умрёт – донесём с приложением написанного вами свидетельства о смерти. А вот если он убежит, тогда действительно будут большие неприятности.

Болезнь Климова Саблин решил использовать в целях розыска. К Климову был подсажен на это время в каземат Тлущ. Он все ночи напролёт не смыкал глаз. Больной временами бредил и в бреду мог невольно выдать то, что невозможно было вырвать у него другими способами. Тлущ хорошо это понимал. Стоило Климову забормотать, провокатор подбегал к нему, наклонялся, весь превращался в слух, с жадностью ловя каждое слово. Но Климов то бормотал настолько невнятно, что абсолютно ничего невозможно было разобрать, то говорил о вещах, не представлявших для Тлуща никакого интереса. Только на третью ночь под утро, когда за окнами каземата уже забрезжил поздний зимний рассвет, Климов вдруг начал громко бредить. Тлущ мгновенно стряхнул с себя дремотное оцепенение, бросился к больному.