— Вечером успеешь всё выболтать, ведь сегодня кино…

За эти слова Борис был бесконечно благодарен! Он уступил дорогу девушкам и, ещё больше согнувшись от встречного ветра, прижимая развевающиеся полы длинной шинели, радостно зашагал к дому.

Кроме папы, занятого где-то на складе, все остальные члены семьи Алёшкиных сидели за вечерним чаем. Появление Бори-большого было встречено радостными воплями его младших братишек, приветливым взглядом сестры и ласковым поцелуем мачехи.

— Что же ты не носишь свой полушубок? — спросила она. — Смотри, какая вьюга, ведь простудишься! Да когда же ты приехал? Я что-то не слыхала никакого поезда…

А надо сказать, что домик, в котором жили Алёшкины, находился так близко от железнодорожной линии, что прохождение поезда вызывало дребезжание стёкол в окнах и посуды в буфете.

— Да полушубок-то у меня больно тяжёлый. А я ведь во Владивосток ездил, в уком комсомола, отчёт об одной работе делал, — с гордостью ответил Борис, ставя на стол коробку с пирожными и становясь спиной к горячей печке.

Тем временем вернулся с работы и Яков Матвеевич, сел за стол. Во время чаепития Борис узнал частично уже известные ему новости о переменах, предстоящих в Шкотове. Узнал он о том, что с 1января 1925 года здесь будет свой райисполком, свои райкомы партии и комсомола и все прочие районные учреждения. Узнал также, что наконец принято окончательное решение об открытии в Шкотове школы крестьянской молодежи (ШКМ), что для неё отводится здание бывшей школы II ступени и что эта школа будет выпускать агрономов.

Узнал он также, что заведующим ШКМ назначен их знакомый учитель, Владимир Сергеевич Чибизов. Повторила ему мать и то, что семилетка, которая теперь будет в Шкотове, собрана вся в казарме, что её филиалы перевели туда и теперь брать с собой в школу Женю будет нельзя: далеко и холодно, и придётся мальчишке сидеть одному дома.

После чая, когда Люся уткнулась в своей комнатёнке в книжку, мальчики занялись игрой в шашки, а мачеха стала готовить обед на следующий день, отец прилёг на кровать и позвал к себе старшего сына:

— Ну, Борис, и задал ты мне страху!

Тот изумлённо взглянул на отца. Он не понял этой фразы, не знал, что же он такого сделал, чтобы так напугать отца. Никаких особых грехов, кроме вчерашнего кутежа у Митьки Сердеева, он за собой не помнил, а об этом кутеже отец никак не мог узнать.

— Садись-ка вот на стул, я тебе сейчас расскажу, что произошло в нашей владивостокской квартире прежде, чем я её покинул.

Борис ещё больше удивился, послушно сел на стул, придвинув его поближе к кровати отца, и приготовился слушать, а тот начал свой рассказ вполголоса, видно, не желая, чтобы содержание его стало известно младшим детям и жене.