Где-то перед зарей в комнату к Коуплендам прокрался сын вождя в футболке «ЖГУЧЕЙ БОЛЯЧКИ» и мягонько потрогал Дрейка за плечо. Тот сел, сразу же насторожившись. Ни знака не подали, ни слова не произнесли. Дрейк схватил свои лесные ботинки и самые сухие носки, фотоаппарат и вышел за сыном вождя на веранду, где со своими копьями, духовыми ружьями и клинками мандау в ножнах собралась безмолвная компания пекитских мужчин. Меж их татуированных ног легкомысленно скакали шелудивые собачки. Вождь глянул на Дрейка, заглянул в него и величественно отвернулся, значение этого жеста осталось столь же затуманенным, какими их Дрейк всегда и находил. Человек, с которым Дрейк никогда не разговаривал, а потому и никогда не замечал его, вручил ему крепкое, хорошо сбалансированное копье. Пальцы Дрейка с повышенной чувствительностью сомкнулись на древке, на бугорках, сколах, стертых лысинах, на всей ненадежной истории древесины. Дрейк сурово кивнул и пожал мужчине руку. Тот улыбнулся: половины зубов у него не было, остальные – сломанные и пожелтевшие пеньки.

Гуськом они тихо вышли из деревни, ретивые собаки трусили впереди, по земляной тропе, что вилась вдоль пенившейся желтой речки, миля за милей, Дрейк воодушевлен, как маленький мальчик в своей поездке в «Мир Диснея». Ему понравилась та непринужденная манера, с какой ему сообщили, что его берут с собой на охоту, невозмутимость, подразумевавшая как «Само собой, предполагалось, что ты пойдешь», так и «Будь благодарен, что тебя избрали». Лес был жив, весь звенел тонами, которые Дрейку удавалось признать, но не определить. Твари. Жизнь. Даже растения без мышц, казалось, тянулись к нему зелеными руками-лопатками. Вот оно, несмотря на ранний озноб, случайные царапины, возникавшие у него на незащищенных ногах и руках, – существование в само́й своей искрометности, истинное, прогулка по краю настоящей охоты на свиней на Борнео.

Все утро ничего особо не происходило. Они забрались далеко вниз по реке к любимому месту лежки свиней в стороне от тропы, где собаки нюхали и фыркали, и клацали друг на дружку зубами, совершенно не способные взять ни одного следа, по какому можно было бы пойти. Они двигались дальше, раздраженные охотничьи псы заходились приступами необъяснимого лая, который никто не мог заткнуть. Высоко на угловатом суке умирающего фигового дерева они заметили редкого орангутанга – его печальное человеческое лицо стоически взирало сверху на безволосых собратьев, знаменитый «лесной человек», который умеет разговаривать, но не желает – из страха, что его заставят работать. Один из мужчин, пригнувшись, двинулся вперед, поднял к губам громадное духовое ружье. Первый дротик усвистел в листву, и кроткое рыжеволосое существо пропало с глаз, не успели вложить в ствол второй. Для Дрейка утро проходило в приподнятом, словно бы наркотическом состоянии сокровенного изумления, его нескончаемо челночило между воодушевлением и унынием столь же бегло, как он переступал из солнца в тень и обратно. Друг с другом пекиты много не разговаривали. Настроение, читаем настроение. Один раз они остановились закусить свертками банановых листьев с холодным рисом. Слабый привкус зерна лопнул у него на языке, словно горсть конфет с ликером. Ни разу за весь тот день не направил он ни единой мысли на самого себя. На несколько благословенных часов он совершенно забыл, кто он или что он, – случай той амнезии, к какой его тянуло, истолковать ее можно было, лишь как деяние благодати. Вот. Теперь он по-настоящему в отпуске.