– Мы из соседних краев, – сказал юноша, – и едем по своим делам.

– Задержать его и привести ко мне! – велел Пинорес своим людям; и более сорока их выехали верхом, чтобы исполнить его приказ.

Юноша то и дело пришпоривал коня; но видя, что его нагоняют, внезапно обернулся и нанес смертельный удар тому, кто был ближе всех; затем продолжил свой бег. Настигнутый вновь, он вскоре оказался в окружении двадцати или тридцати Сенов, наседавших на него с копьями, и вот уже кольчугу его разорвали, а шлем на голове помяли; но каждым ударом копья он убивал или спешивал то одного, то другого. Когда сломалась глефа, он выхватил меч и оборонялся по-прежнему; но наконец, весь израненный, он приник к шее своего коня, все еще доставая ударами тех, кто посмел подойти слишком близко. Рано или поздно он упал бы замертво или попал в плен, если бы Бог не послал ему нежданную помощь. Тут нам самое время вернуться к королю Лоту и его сыновьям, которых мы покинули при расставании с лесничим.

Когда сыновья Минораса уехали уведомить короля Клариона, чтобы он прибыл на собрание в Арестуэле, Лот и четверо его сыновей снова углубились в лес. Погода была тихая, воздух теплый, трава влажная от утренней росы; на деревьях наперебой распевали птицы; словом, все наводило наших отроков на мысли о любви. Первым ехал Гахерис, затем Гарет, затем Агравейн; наконец, немного поодаль, король Лот и Гавейн. Гарет, самый влюбчивый, запел новую песню, да таким нежным голосом, что, казалось, очаровал даже птиц. Когда солнце поднялось, Гарет остановился, чтобы приноровиться к шагу своих братьев.

– Споемте вместе, – сказал Гахерис; и вскоре голоса их слились в сладчайшие и прелестные созвучия.

Когда они закончили, Гахерис спросил:

– Братцы, во имя отца родного, что вы бы сделали, если бы сейчас в этом лесу встретили одну из дочерей Минораса? Ну-ка, Агравейн, говорите первым; вы ведь у нас старший.

– Уж я бы, – сказал Агравейн, – обошелся с ней в свое удовольствие, хочет она того или нет.

– О! вот от этого я бы воздержался, – возразил Гарет, – я бы отвел малютку в надежное место, где ей некого и нечего будет бояться.

– А я, – сказал Гахерис, – помиловался бы с нею, если она не против, но ни за что на свете не стал бы насильничать. Что за удовольствие, если эта забава не будет ей так же приятна, как и мне?

Они еще спорили, когда Лот и Гавейн догнали их, услышав их разговоры.

– Рассудите, – сказали три брата, – кто из нас сказал лучше всех.

– Ставлю вашего старшего брата Гавейна судьей в этом деле, – ответил Лот.

Тогда Гавейн заговорил: