– Мне долго размышлять незачем; лучше всех говорил Гарет, хуже всех – Агравейн. Если бы он застал девицу в опасном месте, разве не вправе она была бы полагаться на него как на защитника? Однако мы видим, что худшей встречи для нее и быть не может. Гахерис хорошо говорил, когда отвечал, что ничего не потребует насильно; так и подобает думать, если сердце полно любви. Но Гарет сказал лучше всех, и так же поступил бы я сам.

Потом все принялись шутить и дразниться, и Агравейн наравне со всеми.

– Неужели! Агравейн, – сказал король Лот, – так-то вы обойдетесь с дочерью вашего хозяина, так-то отплатите ему за оказанный прием! У него была бы изрядная причина пожалеть о своей любезности!

– О! – воскликнул Агравейн, – никто же не собирался отнять у его дочери жизнь или отрубить руки-ноги.

– Но гораздо больше, – сказал Лот, – отнять у нее честь.

– Ей-богу! – снова завел Агравейн, – я ни гроша не дам за мужчину, который наедине с женщиной умудрится быть почтительным; и если он упустит случай, то никогда ему не быть любимым.

– По крайней мере, он не погубит ни своей чести, ни чести дамы.

– Ну, так от этого над ним будут глумиться ничуть не менее.

– Велика ли важность, что об этом толкуют, если он исполнил свой долг, если не заслужил гнусных упреков?

– Прямо не знаю, – продолжал Агравейн, – как это вы все, при таких-то мыслях, не подадитесь в монахи, чтобы уже не бояться встречи ни с одной женщиной; а сдается мне, что вы этого боитесь.

– Вот говорю я вам, – отвечал Лот, – что если вы на этом и будете стоять, не миновать вам дурных приключений.

Как предвидел король Лот, так и случилось. Агравейн впоследствии долго мучился из-за того, что был злоречив с одной девицей, ехавшей верхом со своим другом. Он затеял ссору и тяжко ранил ее спутника; но, пожелав разделить ложе с девицей, нашел, что ноги ее дурно пахнут, и так оскорбил ее словом, что она в отместку ранила его; рана эта не закрылась бы вовек, если бы не Гавейн с Ланселотом, которым дано было ее исцелить, как мы увидим далее[464].

Был уже Третий час, когда они вышли из леса и вступили в земли, простершиеся вдоль него до самого Рестока. Вскоре они услыхали пронзительные крики: это был Лидонас, оруженосец юнца Листенойского, одною рукой ведший вьючную лошадь с провизией, другой – хозяйского жеребца. Чуть только заметив орканийских королевичей, он воскликнул:

– Ах! сеньоры, на помощь лучшему, храбрейшему, благороднейшему башелье! Мой господин давно уже бьется в одиночку с сотнями Сенов, он еще держится, но ведь он один и не сможет долго устоять. Он там, на опушке леса.