Чтение длилось долго; мэтр Эли перевел дух, потом начал снова читать, трепеща всеми своими членами. Вскоре их окутал глубокий мрак, они услышали мерзостный голос, и своды разомкнулись, пропуская ослепительную вспышку.

Галеот тотчас заслонил глаза ковчегом, а мэтр Эли упал в бесчувствии, с крестом на груди. Наконец, тьма рассеялась, снова воцарился дневной свет. Придя в себя, мэтр издал мучительный стон, огляделся вокруг и затем спросил Галеота, каково ему сейчас.

– Теперь хорошо, слава Богу!

Спустя мгновение земля начала содрогаться.

– Обопритесь на это кресло, – сказал Эли, – тело может не вынести того, что вы увидите.

И вот им чудится, будто часовня вращается; а когда движение остановилось, Галеот увидел, как из двери, хотя и прочно запертой, появляется рука, длинная рука в рукаве из желтой парчи, свисающем до земли, лишь запястье обернуто белой шелковой тканью. Рука эта, багровая, как воспламененный уголь, держит алый меч, роняющий капли крови; его острие уже почти коснулось груди мэтра Эли, но, попав на крест, меч повернул и двинулся на Галеота; тот загородился от него драгоценным ковчегом. Тогда меч обратился к той стене, где были начертаны круги; он перечеркнул первый, третий и четвертый ряды, а затем исчез, равно как и рука, его державшая.

Когда к Галеоту вернулся дар речи, он сказал:

– Мэтр, вы не обманули меня: я видел величайшие в мире чудеса. Я знаю доподлинно, что жить мне осталось не более трех лет[191], и я доволен тем, что это знаю. Лучшего я и не желал. Можете быть уверены, никто не заметит, что я утратил хоть каплю моей природной веселости.

– Однако должен вам сказать, – продолжил Эли, – что вы можете превысить этот срок; но для этого нужно содействие королевы и ее дозволение удержать вашего друга при вас. Больше мне нечего вам сообщить; но, говорю еще раз, остерегитесь рассказывать вашему другу хоть малую долю того, что я вам изъяснил.

Он вышел из часовни, а Галеот вернулся к Ланселоту и нашел его с глазами, покрасневшими от слез.

– Что с вами? – спросил он.

– Ничего, сир.

– О! Я знаю, вас тревожит то, что мог сказать мне мэтр. Утешьтесь, он не открыл мне ничего такого, чем я был бы недоволен.

– Ради Бога, – заговорил Ланселот, – разъясните мне, каков смысл этих сорока пяти досок, о которых толковали вам ученые мужи, и зачем мне было выходить за дверь; без сомнения, мэтр Эли говорил вам то ли о королеве, то ли обо мне.

– Нет, – ответил Галеот, – в нашей беседе не было речи ни о вас, ни о королеве. Прежде чем открыть мне то, что я желал знать, мэтр должен был выслушать мою тайную исповедь, и было бы негоже, чтобы между Богом и мною был иной свидетель, кроме исповедника. Затем он объяснил мне, что сорок пять досок означают время, мне еще отпущенное, а змея, которая в моем сне отторгла у меня половину членов, предвещала близкую кончину нежно любимого друга. И вот, подтверждение правдивости оного последнего суждения не заставило себя долго ждать: едва я вышел из церкви, как прибыл гонец с известием о смерти госпожи моей матушки, которую я любил больше всех на свете до того, как узнал вас[192]. Я вечно горевал бы о ней, когда бы у меня не оставались вы, чья жизнь, чье присутствие мне еще дороже; они принесли мне забвение всех прочих горестей. Предадимся же нашему прежнему веселью, ибо мэтр Эли не поведал мне ничего такого, что могло бы его нарушить.