– Ваше отношение к царю?

– Самое почтительное, гражданин следователь. Воевал за царя по убеждению. Нет, никто меня не запутывал, сам шел, по зову сердца шел.

– Хороши же у вас убеждения. Все честные люди шли против царя, а вы за царя? За такие убеждения мы ставили и будем к стенке ставить.

– Я был солдатом и дрался против солдат, а не против невинных людей. Ты же в это время еще в пеленки мочился.

– Молчать! Хватит. Надоели мне ваши штучки-дрючки. Приказываю молчать!

– Этого и я бы хотел. Ворошить прошлое мне не по душе. Скорей бы шел Шишканов! Умный человек. За таких большевиков я в огонь брошусь. Вот этот руководит народом не через револьвер, а мудростью. Ошибся Иван Шибалов, когда плохо подумал о Шишканове.

– Шишканова нет. Его вчера в полдень убили бандиты. Есть подозрение, что это дело рук Кузнецова. Шишканов ехал сюда на крупный разговор, ещё вёз казенные деньги. Бежал один почтарь. Охрана и Шишканов убиты.

– Убили Шишканова? – Устин так резко вскочил, что Лапушкин даже схватился за револьвер. – Где?

– На Михайловском перевале. Самое безлюдное место, гнездо бандитов.

– Отведите в камеру, больше я вам ничего не скажу! – потребовал Устин.

Снова шаги… «Хоть и выламывался я перед Шишкановым, но надежда не покидала, что он замолвит слово за меня. Теперь крышка. Зря не убежал в Китай. Жить охота! Ох, как охота! Эко как всё выходит нескладно…»

Вспомнился старый разговор с Шишкановым.

– Парижская коммуна погибла, потому что была мягкотела. Мы тоже начали с того, что отпускали под честное слово генералов, а они потом нам изменяли. Надо было сразу их всех собрать в один кузовок и расстрелять. Тогда сотни, тысячи, миллионы других жили бы, простые люди жили бы. А им жизни нет. Потому помогай исправлять наши ошибки, выводить страну из прорана. Не хочешь, тогда живи мирно, никто тебе за прошлое мстить не будет. Правильных людей вообще нет на свете. Будь я богачом, то держал бы сторону богачей. Живи. И нечего греха таить, даже в партизаны идут такие, кто хотел бы отсидеться за нашей спиной, не пойти в армию Колчака. И мы их не гоним. Всё меньше у наших врагов боевых единиц. Есть и такие, кто партизанит, а сам на Колчака оглядывается, мол, как он там, не пора ли бросать это партизанство и не убежать ли к Колчаку. Тоже не гоним. Придет час, осядет накрепко у нас.

– Выходит, я прав?

– Не совсем, но по-своему – да. Хорошо, что вовремя одумался. Мне понятен Хомин, он подлежит уничтожению, но понятен. Богачом стал, и враз всё отобрали. Теперь бандит, водит японцев, белых; сам нападает вместе с Кузнецовым. Может быть, мы здесь тоже ошибаемся, что столкнули богатых и бедных лбами. Может, надо было бы полегче натягивать вожжи. Но теперь уже поздно. Глыба сброшена, не остановить. Кто мне не сразу стал понятен, так это Кузнецов. Я ведь даже поначалу хотел пригреть его. Думал, что он только трус и дезертир, но он оказался бандитом, который без крови уже жить не может, и, безусловно, подлежит уничтожению. Тебя же уничтожать не за что. Запутался. Шел по убеждению, воевал, как солдат…