– Да, власть – дело заманчивое. Каким был Степан Бережнов, когда держал всю долину в руках! Не узнать. Выше горы! Отняли власть – стал мышью. Потом человеком стал. Значит, говоришь, бандитам дали амнистию?

– Кому надо, дали. Тебе тоже могут дать. Но все говорят, что ты убит. Только я знал, что ты жив.

– Почему говорят, что я убит?

– Нашли убитого, узнать его было нельзя, но опознали по фуражке. Я видел ту фуражку, даже себе на голову надел, и сразу узнал, что это не ты, у тебя голова меньше, та фуражка на ушах бы лежала. Никому об этом не сказал. Может, ты выйдешь из тайги и тебе всё простят, как прощают другим? Будем жить мирно.

– Нет. Устин пытался жить мирно, но ты сам внял, что из того вышло. Простят сегодня, обвиноватят завтра. Кто однова попал в немилость к властям, тот до конца жизни останется в немилости. Да и после смерти никто доброго слова не скажет.

– Не гоню. Моя душа на твоей стороне. Ты не видел, как делалась партийная чистка. О, это было страшно! Вчера мы знали Пряхина как хорошего человека, а после партийной чистки он оказывался бывшим семёновцем, душил людей. Мамонова знали как добряка, с чистой душой человека, после чистки ему столько собак навешали, что не знал, как их и снять, подошел к столу, где сидела комиссия, и пустил себе пулю в лоб. Только перед этим сказал: «Я был коммунистом и останусь им». Выходит, Мамонов был чистый. Пряхин не стал пускать себе пулю в лоб, он тихонечко вышел из собрания и в ночь исчез из Чугуевки.

– Значит, и мне надо было бы так же доказывать свою правоту?

– Тогда бы не осталось честных людей на земле. Зря Мамонов застрелился. Пётр Лагутин тоже чуть удержался в партии. Ему припомнили ваше побратимство, как он защищал Устина и тебя, даже и то, что он из староверов. Никто не хотел вспомнить, каким большим человеком был Пётр Лагутин, когда шла война. Я напомнил. Рассказал, как мы с ним партизанили, как дрались под Спасском, как ловили бандитов. Теперь, когда я ушел от них, мои слова пойдут против Петра. Скажут, что я тоже плохой, потому что ушел в тайгу. Могут еще и бандитом назвать, хотя я никого не буду убивать, если нас никто не будет трогать.

– В том-то и беда, что нас трогали, и будут трогать, если мы плохо спрячемся, – вставил Журавушка. – Меня будут трогать. Ты дитя тайги, тебе и жить в тайге.

– Но, когда человек живет в тайге один, значит, он что-то плохое думает о людях, о власти. Он не верит или не согласен с советской властью. Значит – чужой, значит – враг. А как докажешь, что ты не враг?

– Да, это можно доказать только делами. Я ругаю себя, что ушел из отряда, надо было воевать, надо было доказывать свою правоту делами. Но теперь уже ничего не исправишь.