– Какие письма?

– Твои. Те, что ты писала последние несколько лет. Я их сохранила.

– Письма к вам?

Она снова попыталась улыбнуться:

– К мисс Бартлетт.

У меня екнуло под ложечкой, и в горле встал ком. Миссис Пинкни хочет, чтобы я прочитала ей свои письма к мисс Бартлетт, на самом деле адресованные ее мужу?

– Зачем? – вымолвила я.

– Пожалуйста… – Она вздохнула и поморщилась, словно от боли. – Пожалуйста, прочти их.

Я огляделась. В углу комнаты, декорированной в бледно-зеленых тонах, стоял маленький письменный стол. Но на нем ничего не было. Чарльз пошевелился во сне. Мой взор прошелся по стенам, по каминной полке и вернулся к кровати.

Вот же они – стопка писем, перевязанная тонким кожаным шнурком, лежит на втором прикроватном столике с другой стороны. Я встала, одолеваемая странным чувством вины, обошла кровать и взяла письма. Разумеется, сразу узнала свой почерк. Вернувшись на прежнее место, я развязала шнурок.

Мне показалось, что миссис Пинкни заснула, и я молчала, не зная, что делать.

– Читай, – тихо проговорила вдруг она.

Я взяла первое письмо.

– «Дорогая мисс Бартлетт…»

Всякий раз, когда я дочитывала очередное послание до конца и мне снова казалось, что миссис Пинкни заснула, она просила меня продолжать.

Я читала вслух про комету, про свои повседневные хлопоты, про планы на будущее и новые проекты. Читала про то, как учу негритянских детишек грамоте, и про двух пересмешников, свивших гнездо над окном моей спальни. С замиранием сердца читала немыслимое – как однажды ночью, развязывая перед сном тесемки корсета, я заслушалась пересмешников и в порыве поэтического вдохновения набросала несколько строф. Неужто я могла написать мисс Бартлетт о том, как раздевалась в своей спальне, зная, что это прочтет мистер Пинкни?! Меня охватил стыд, щеки вспыхнули, сердце заколотилось. Я чувствовала себя так, будто меня на суше одолела морская болезнь.

Миссис Пинкни лежала неподвижно с безмятежным лицом. Она снова смежила веки.

Я замолчала, но взгляд мой скользил дальше по строчкам, я продолжала читать про себя, не веря своим глазам. Я видела собственную печаль от потери первого урожая индигоферы и неизбывную скорбь от потери Бена – эти чувства прорывались в каждом написанном слове. И еще мне было видно, что эти слова не случайны – я пыталась с их помощью обрести успокоение и вернуться к жизни. А дальше слова вырвались из-под контроля – я начала бессовестно флиртовать, интересничать, поддразнивать, вовлекая своего адресата в споры о философии, о людях, о книгах, о стихах…

И о законах.

Я начала изучать то, что Чарльз знал лучше всего, – юриспруденцию.