– Хуево мне, Ивановский! – тихо признался Казагранди.

Я подвинул к нему горячий чай, полковник глянул на меня с непониманием, потом как будто что-то вспомнил, взял стакан и сделал несколько глотков.

– Всех убили, суки. Детей не пожалели. Гея повесили на дереве, а всю его семью, как щенят, передушили. Я поздно приехал, уже холодные все были. Вот закопал их там же.

Я обратил внимание на то, что руки у Казагранди черны от грязи, а на ладонях кровавые мозоли. Нужно было что-то сказать, как-то утешить, но я погрузился в тупое оцепенение, не способный сделать ничего, чтобы облегчить боль этого сильного и бесстрашного мужика, повидавшего за свой век столько насилия и смертей. Вдруг я вспомнил о том, что на дне склянки, выданной мне при отъезде Рерихом, еще оставалось некоторое количество метамфетамина. Я снял с гвоздя свою шинель, порылся в карманах, достал стеклянный пузырек с порошком, высыпал его на блюдце, разделив на несколько кучек, разных по размеру, бамбуковую трубочку положил рядом.

Казагранди глянул на порошок и обреченно ухмыльнулся… Сидели молча, довольно долго. А может быть, просто казалось, что долго.

– Пообещай мне, Ивановский, что ты застрелишь Сипайло! Когда-нибудь он будет вам уже не нужен, убей, пожалуйста, эту тварь. – Казагранди говорил спокойным тихим голосом.

– Обещаю…

Я вспоминал Дусю, ее странный неуловимый аромат благовоний и мыла. Черты ее лица, как я ни силился, вспомнить почему-то не мог… Сипайло отнял жизнь у этой легкомысленной, веселой девушки, которую я не сумел защитить. Точно так же, как Казагранди не удалось спасти доктора Гея с его семьей. Сейчас я не сомневался в том, что у меня хватит духу застрелить Макарку Душегуба. Возможно, я даже получу от этого облегчение и испытаю извращенное удовольствие.

Другая Урга

Другая Урга

В Ургу пришла весна. Потеплело, снег почти везде растаял, птицы весело щебетали в степи, которая ожила и наполнилась суетливым движением. С момента моего отъезда военных в городе значительно прибавилось. Бойцы в синих халатах, пешие и конные, поодиночке и группами сновали по столице, пробудившейся от зимней спячки вместе со степью.

Здание штаба оказалось открыто, вокруг него толпились солдаты, были привязаны лошади и стояло несколько тяжелогруженых телег, запряженных волами. Я вошел в «тронный зал» и сразу же заметил, как изменилась обстановка. Рабочих столов стало штук шесть, если не больше. Шкафами заставлено пространство вдоль стен. Исчез пулемет, который заботливый Жамболон приволок в первые дни после штурма. Штаб превратился в хорошо освещенное шумное административное здание и растерял всю свою сумрачную загадочность. Теперь уже совершенно не ощущалось того церемонного храмового величия, которое присутствовало здесь раньше.