Резухин некоторое время гневно хмурил лоб, передвигаясь по диагонали из угла в угол. После этого он опять подошел к своему столу, плеснул себе в рюмку из графина коричневой жидкости и, залпом ее выпив, на мгновение замер.

– Скажите, Ивановский, а что за тип Оссендовский? Перед нашей встречей Казагранди представил его барону. Говорят, этот поляк тоже прибыл из Улясутая?

– Да, какой-то заезжий авантюрист… Выдает себя за писателя и журналиста. Всюду сует свой нос, мечтал познакомиться с Дедушкой.

– Познакомился… Барон в его присутствии разоблачил прибывшего с ним Филиппова, который оказался большевистской сволочью. Видели бы вы, какой Оссендовский имел бледный вид, когда барон прострелил Филиппову голову из своего нагана. Поляк чудом не потерял сознания, что-то лепетал про то, что он гражданин Северных Штатов и известный писатель.

– Барон и его казнил?

– Нет, как ни странно, оставил этому слизняку жизнь. – Тон Резухина стал почти добродушным. – Забрал с собой в Ургу. Вам тоже сто́ит выдвигаться вслед за Унгерном. Я велю подготовить документы, на дорогах сейчас полно всякого сброда, возьмите с собой улачи и пару человек охраны.

Я спешил по улицам Ван-Хурэ, пытаясь найти дорогу к дому врача Гея. Очень быстро заблудился. Спрашивал у прохожих, мне указали, как лучше пройти, доктора тут действительно знали многие.

Двери дома были распахнуты, у калитки – множество свежих следов от тяжелых солдатских сапог. Мое сердце сжалось в дурном предчувствии. Я поднялся по ступенькам крыльца и заметил на дверном косяке кровь. В комнатах была повалена мебель, вещи вперемежку с битой посудой валялись на полу. Это были не следы спешных сборов, тут случился арест и обыск. Печь не успела остыть, но в дом уже пробрался холод. Кроватка, где раньше лежала больная хозяйская дочка, теперь была перевернута и изломана. Следы крови виднелись на стенах, над одним из окон вздымалась от сквозняка штора, стекло в раме было разбито, и кусок материи болтался на ветру с неприятным хлопающим звуком. Я вышел на крыльцо, аккуратно прикрыл за собой дверь и побрел переулками в сторону дома Казагранди. На душе было пусто и погано.

Казагранди появился поздно вечером. Он был пьян. Шумно отворил дверь, не глядя на меня, проследовал к столу и, опустившись на стул, сложил перед собой руки. Он был в шинели, но без папахи. Я сел напротив, но Казагранди по-прежнему не смотрел в мою сторону. В комнате стало темно, я зажег свечу, снял с буржуйки чайник и, насыпав в стаканы заварки, залил ее кипятком. Все это происходило в совершенной тишине, нарушать которую я не отваживался.