– Ивановский, хорошо, что ты тут! Барон тебя звал тогда. – Жамболон, не останавливаясь, развернул меня за плечи и подтолкнул легонько в спину, он явно спешил.

Цыганка послушно семенила за ним.

– Я думал, барон у себя в юрте… – бормотал я на ходу, не понимая, куда меня ведет Жамболон.

– Нет, он же у меня в юрте гадание проводит, шаманы говорят ему так делать. Барон шаманов слушает.

Я знал, что у Дедушки есть несколько шаманов, которых возглавляет старец с четками из птичьих черепов, и перед любым более или менее важным событием барон обращается за советом к богам. Видимо, сегодня, помимо своих штатных гадальщиков, он решил прибегнуть к услугам этой пожилой цыганки. Других причин ее позднего появления в дивизии, в сопровождении верного адъютанта Унгерна, я не нашел. Шли недолго, дверь распахнул сам Жамболон и пропустил меня вперед. Пригнувшись, я перешагнул порог юрты и зажмурился, пока глаза привыкали к свету. За мной следом вошел Жамболон, поддерживая под локоть загадочную гостью.

В юрте было много света. Вместо чугунной печи выложен круг из камней, в котором горели деревянные поленья. Вокруг этой импровизированной жаровни расположились монголы, наряженные в лоскутные шкуры. Вид они имели настолько колоритный, что опознать в них шаманов можно было без особого труда. Некоторые держали в руках бубны, у одного был посох. Шаманы молча смотрели в огонь и на наш приход внимания не обратили. Перед жаровней сидел и сам Унгерн, а рядом с ним я заметил вездесущего Оссендовского с блокнотом. Увидев меня, поляк растерянно улыбнулся и, махнув рукой, пригласил присесть рядом. Барон вдруг дал указание на монгольском, и шаманы без суеты и давки, довольно организованно покинули юрту.

– Привел? Пусть выберет себе место и начинает. – Дедушка кивнул в сторону цыганки. – Это мой последний день в Урге… Завтра мы выходим в поход, и я хочу знать, что меня в нем ожидает. Пусть твоя цыганка применит все свое искусство наилучшим образом, а я награжу ее по заслугам. Предупреди ее, чтобы не врала, а то примерно накажу! Мне нужна правда, какой бы горькой она ни была.

Оссендовский строчил в блокноте, повернувшись так, чтобы свет от жаровни падал на странички. Жамболон удобно угнездился у входа, закрыл глаза и, как мне показалось, немедленно заснул.

Гадалка подошла к барону вплотную, села перед ним по-турецки. Некоторое время пристально смотрела ему в глаза, драматически нахмурив брови. Через плечо у нее была перекинута сума, из которой она извлекла на свет небольшой мешочек, пучок сухой травы и горсть птичьих костей. Цыганка начала что-то нашептывать себе под нос, время от времени бросая на угли очага траву. Дым с незнакомым пряным запахом заполнил юрту, у меня слегка закружилась голова и учащенно забилось сердце. После того как вся трава прогорела, гадалка выложила на угли птичьи кости и стала их осторожно переворачивать с боку на бок бронзовыми щипцами, взятыми из той же сумы. Вскоре кости почернели и покрылись трещинами. Женщина с огромным интересом разглядывала их, лицо ее при этом проходило сложные мимические эволюции, выражая непонимание, удивление, задумчивость, а потом и страх, который сопровождался театральным вскриком, очевидно означавшим крайнюю степень ужаса. Тело цыганки стали сотрясать конвульсии и судороги, глаза закатились, давая понять присутствующим, что гадалка наконец вошла в экстатическое состояние.