Из посольства каноника получалось, что открытого мира не могло быть, а епископ мог прибыть, словно ни в чём ни перед кем не провинился.

В его доме хотели принять его как раньше, и уверяли в мире.

– Капитул, ваше духовенство, – говорил ксендз Шчепан, – ручалось, что ваша милость займётесь своими овечками, не делая больше князю никаких препятствий.

Ксендз Павел сделал дивную гримасу и шепнул через минуту:

– Может, есть люди, которые забывают, которые, раз возненавидив кого-то, потом его могут полюбить, – мне этой добродетели не дано!

На этом разговор закончился.

Совсем другого убеждения, должно быть, были в Кракове и Серадзе. Князь Болеслав был уверен, что сломленный и униженный епископ будет сохранять спокойствие. Ему великодушно простили, хотя доказательства заговора и предательства были слишком явными. Лешек меньше верил в это покаяние, так же, как на согласие с женой не много надеялся.

Всё отчётливей проявлялся характер преемника Болеслава Стыдливого, который был занят только войной, а впрочем, был равнодушен ко всему на свете. Самым большим его счастьем было находиться в поле, лагере, ходить на Литву, фанатично мериться с ней силами в битве и сражаться как простой солдат.

Княгиня Грифина по возвращении в Серадзь напрасно пыталась с ним помирится. Он не обходился с ней сурово, но остался, как был, равнодушным.

Он делал, что мог, чтобы обеспечить её развлечениями и угодить, для её приказов были слуги, но он сам чаще был в поле, чем дома, и едва сбросил доспехи, уже надевал их снова.

Также он не глядел ни на какую другую женщину и гнушался теми, кто к ним льнул. Рыцари Лешека остерегались подпасть у него в подозрение в легкомыслии – потому что у кого оно было, терял милость.

Таким был будущий князь Краковский, который в любую минуту мог прийти к власти.

Князь Болеслав сох, грустнел, болел, сам себе уже долгой жизни не обещая. Все постепенно обратились к тому новому солнцу, которое вскоре должно было взойти.

На новость о прощении епископа Лешек сильно возмущался. Он хорошо знал, что Павел ему не простит, что будет с ним бороться. Хотел, чтобы послали с жалобой в Рим и сбросили епископа, и готов был хоть отлучению подвергнуться, чтобы запереть его и держать в неволе.

Чёрный знал о заговорах епископа с Литвой и предсказывал, что они должны возобновиться.

Когда в Серадзе Лешек так страдал от излишней мягкости дяди, епископ ехал уже в Лагов.

Услышав, что князь вернул ему свою милость и власть, к нему сразу сбежались прежние приятели. Верная ему часть капитула спешила преветствовать спасённого, рассеянный двор собирался заново. В костёльных скарбах нашлись гривны, и жизнь пошла по-старому.