Одни твердили, что он сделал это ради приданого, другие – что из распутства.

– С князем Генрихом Вроцлавским, – сказал Болеслав, – они давно в плохих отношениях, но тому его нечего опасаться, потому что человек столь выживший из ума и обедневший никому опасным быть не может.

– Я же скажу, – добросил епископ, – хоть не хочу противоречить вашей милости, что человек, которому уже терять нечего, самый опасный. Также никогда людей доводить до отчаяния не следует…

На это князь и другие молчали, глядя друг на друга, потому что казалось, что епископ не без умысла, обращённого к себе, сказал эти слова. Так, немного побыв, встал ксендз Павел, благословил, попрощался и вышел.

Таким был первый визит в Вавель, а после него второй должен был последовать не скоро. Епископу не было никакой срочности.

Как бы в шутку, назавтра он послал Болеславу четырёх собак, првосходных гончих, упрекая его и желая подтвердить, что плели враждебные люди: что Пудика легче всего было приобрести дарёнными собаками.

Князь же в простоте душевной принял подарок и очень ему обрадовался, не поняв его злого намерения даже из мрачных лиц своего двора, который принял его почти за оскорбление.

Княжеский ловчий хотел собак повесить или выгнать прочь, но сразу на следующий день нетерпеливый Болеслав приказал собираться в лес, чтобы поскорее их испробовать.

Павел презрительно смеялся, когда ему донесли, что Болеслав с его гончими отправился на охоту.

– Как ребёнок, – сказал он, – которого любой игрушкой можно успокоить, хоть бы его розгой стегали!!

IV

IV

Вернувшись к себе домой, епископ даже не поздоровался со множеством гостей, ожидающих его, и пошёл в каморку отдыхать.

По лицу все видели, что он был зол, хоть о причине не догадывались. Это приписывали пребыванию на дворе, потому что епископ даже смотреть на тех, которых ненавидел, не мог терпеливо. Всё в нём возмущалось, хотя был уже порядком постаревшим, хоть изменился внешне, хоть резкие вспышки и безумные чудачества теперь стали реже.

Двор Павла остался таким, каким был.

Всегда было это сборище людей потерянного имени, готовых на всё, странствующих рыцарей, разорившихся землевладельцев, выходцев из разных концов света, жадных и с самыми плохими привычками.

Чтобы его узнать, достаточно было посмотреть на этот поистине евангелический пир, который тут для двора в двух или трёх избах устраивали. Это не были бедные и обездоленные, но скитальцы, горячие головы, лица, опухшие от выпивки, глаза, косо сотрящие, порубленные щёки, настоящая банда, что ради хлеба готова была на кровь.