Однажды вечером тихо и без огласки заехал пастырь в свой краковский дом, как если бы вернулся с охоты.

В этот же день о нём знали на Вавеле, и князь, который пришёл слушать мессу в костёл Св. Вацлава, увидел его в там первый раз.

Среди торжественного богослужения, каким хотели почтить его возвращение, обратив глаза на народ, Павел увидел то лицо, которого он боялся и ожидал. Бета стояла, глядя на него чёрными, огненными глазами. Он побледнел, испуганный, почти так же, как тогда, когда первый раз её здесь увидел. Но его рассеянность, утомление, беспокойство люди и князь могли объяснить раскаянием, и доброе сердце Болеслава затронуло сострадание.

После богослужения, когда снимали с него облачение, епископ задумался, идти ли к князю, или нет. Этот шаг казался ему унизительным, но ксендз Шчепан и другие настаивали и просили.

Выходя из костёльных дверей, он ещё колебался – в конце концов желание мести вынудило его к тому, что считал унижением.

Он пошёл, но не узнать в нём было побеждённого, который идёт умолять победителя. Он шагал со своей прежней гордостью, со смелостью своей должности, с внешним спокойствием, как если бы ушёл отсюда вчера, и вовсе не чувствовал себя виновным. Его ждал князь Болсеслав со двором.

Взглянув на него, ксендз Павел, сам очень изменившийся, потому что на лице остались нестираемые следы того, что пережил, – почти испугался этого панского облика, на котором было написано пророчество близкой смерти.

Он испугался и обрадовался вместе.

С Лешеком, менее мягким, более суровым паном, было легче справиться. Епископ вошёл в панскую комнату с фальшивой улыбкой на устах. Болеслав принимал его, окружённый своими верными командующими.

После приветствия князь заговорил, радуясь миру и безопасности в будущем своей стране.

– Пришло время, чтобы милосердный Бог сжалился над нами, – сказал он, – потому что это моё царствование уже достаточно испытало серьёзных катастроф. Я был бы рад, если бы моему Лешеку светило более ясное солнце.

Ксендз Павел в двух словах также высказал надежду.

Вспоминали о татарах, что, недавно потерпев поражение, не скоро решаться на новый набег. Канцлер, желая отвести разговор от раздражительных предметов, вставил недавно принесённую новость из Лигницы, что вторая жена Рогатки, с которой он недавно вступил в брак, от его позорной жизни была вынуждена, переодевшись в мужскую одежду, пешком бежать к отцу.

Болеслав сожалел об этом, а епископ подтвердил новость, добавляя, что Лысый вёл распущенную жизнь и не знал в ней ни стыда, ни меры.

Говорили и о том, что, имея взрослых детей, он напрасно женился в уже позднем возрасте.