— Подсекай за левую переднюю. А я — верёвкой, — приказал деду Мишке его напарник, и они разом завалили подсвинка на правый бок.

Оба кинулись сверху, придавили, не давая вывернуться. Чужой дядька выхватил из-за голенища сапога нож. Кабанчик пронзительно заблажил, но рука цыгана вмиг оборвала его крик, вогнав лезвие под задранную кверху переднюю ногу. Натужный смертельный хрип сильно испугал Федюньку, он отвернулся, отошёл к забору. Острое неприятное волнение, чуть было не выжавшее слёзы, снова сменилось любопытством. Казачонок подошёл к заснеженной площадке, на которой длинным и приплюснутым поленом, наливаясь мертвенной желтизной, уже застывал подсвинок. Вскоре его оттащили от лужицы дымящейся и загустевающей крови и животом книзу распластали на дорожке. Резальщики снегом отёрли кровь с рук и принялись смолить тушу. Навильники курая и камыша подбрасывали то на бока, то на спину и рыло, следя, чтобы пламя равномерно палило щетину. Цыган пробовал, соскребал ножом копоть со шкуры, по коричневато-жёлтому оттенку и твёрдости определяя её готовность. Смолили долго, пока не сожгли весь стог. Потом задубелую тёмную тушу уложили на старую дверь. Принесли два ведра горячей воды. И, поливая из кружек, принялись очищать, скоблить её. По всему двору пахло палёной щетиной, пеплом, пряной кровью. А дядьки деловито шуршали ножами по шкуре, время от времени вытирая их тряпкой. Когда вся туша сделалась ровного смугло-золотистого цвета, они накрыли её старыми одёжинами, попоной и сами сели сверху.

— Иди к нам, курносый! — позвал дед Михаил. — Сидай!

Федюнька подбежал, плюхнулся рядом, на спружинивший бок. Сидеть на кабаньей туше было непривычно и весело. Щекотал ноздри запах мокрой сохлой травы и прикопленной шкуры.

— Нехай упаривается, от этого сало мягче и душистей, — пояснил Михаил Кузьмич. — Ну, пишет батька с фронта?

— Нет. Не пишет.

— Значит, некогда. На войне себе не начальник. То в окопе, то на марше, то в бою. Каши дадут ухватить — и опять под команду! Даст Бог, вскоростях получите. Он у тебя геройский, не пропадёт!

Потом отверделого подсвинка запрокинули на спину, подперев бока камнями, и начали разделывать. Сперва цыган отхватил голову, потом отполосовал пузонину. Тётка Таисия и бабка принесли корыто, здоровенный чугун. Дед Мишка топориком вырубил грудинку и отдал им, наказав варить шулюнец! Федюнька постоял, с грустью наблюдая, как Васька превращается в бесформенные куски мяса, окорока, полосы сала. Странное разочарование крепло в детской душе. Мальчуган обошёл рдеющий кровью снег, грязную дорожку, корыто, заваленное тошнотно отдающими, парящими сизовато-голубыми кишками. Было страшновато и непонятно, почему живой подсвинок бесследно пропал, разобранный, по словам деда Мишки, «на запчасти»? Жуткая мысль, что с ним может произойти нечто подобное, что и он может исчезнуть, — пугала. Но, решив, что умирают люди от старости, а он ещё маленький, Федюнька успокоился. До старых лет ему далеко, а там, может, и совсем не умрёт, будет всё время жить...