Тот, кто охранял пленных, снял с них верёвки и, подталкивая дулом автомата, повёл по уклонистой дороге.

«Значится, хана... Не иначе в распыл... И бечь некуды... — сокрушался Тихон Маркяныч. — Полинку жалко! Не послухал её... Одна теперича останется...»

Звонарёв, ожидая в любую секунду выстрела, ковылял на полусогнутых. А Тихон Маркяныч, наоборот, вытянулся, как на параде, шагал, шепча молитвы. Они вспоминались сами собой, накаляя душу... Время тянулось, и как-то незаметно стихли шаги конвоира. Опамятовавшись, Тихон Маркяныч выдохнул:

— Оглянись, ты зрячий, Васька. Иде он, стражник?

Среди гор, чёрных как тушь, дорога, осиянная луной, просматривалась далеко. Василий Петрович оглянулся ещё раз, смелей, и, очумев от радости, рванул вперёд! Тихон Маркяныч поспешил за ним, но закололо сердце. И он, сбавив ход, еле телепал на подъёмник, недобром поминая хуторянина, бросившего его...

Однако Василь ожидал, унимая одышку, на валуне у обочины. Только что пережитое — потеря повозки, захват и освобождение (партизаны не брали казаков в плен, расстреливали) — весь этот ночной кошмар лишил его мужества. Казак вдруг запричитал с той тоской, с какой хоронят родных. Тихон Маркяныч выругал его, пристыдил за слабодушие. Старику до муки хотелось курить. Но в карманах, выпотрошенных при обыске, лишь гулял ветерок.

— Ажник чудно, что не шлёпнули, — вполголоса рассуждал Тихон Маркяныч. — Никак вожак отпустил. Господь от смерти отвёл!

Коротали холодную ночь в затишке лиственниц, прижавшись спинами. Меж игольчатых ветвей, вдали, в голубоватом озарении, виднелась долина. А над остроконечными вершинами деревьев роились незнакомые созвездия, особенно яркие на грифельном горном небе. Тихон Маркяныч, вздыхая и дрожа, взирал на них, пока не задремал. А Василь возбуждённо рассказывал и рассказывал о своих переживаниях, не слыша посапываний умолкнувшего старика...

Виноградные клетки, к изумлению ключевцев, были рядом. Поздним утром они подошли к сторожу-итальянцу, жестами показали, что голодны. Бородач вроде партизана разрешил поживиться. Крупные тёмно-синие виноградины лопались во рту, были на редкость сладки. Рвали и насыщались до тяжести в животах, точно про запас...

На великую радость, увидели казачий разъезд. Поведали о нападении и о судьбе урядника. Породистый черночубый хорунжий в заломленной набок фуражке, круто поворачивая своего мослаковатого жеребца, распалился:

— Мы тута службу несём! Партизан гоняем, а вы, как саранча, на винограде пасётесь... Так вам, бродягам, и надо! А ну, уматывайте к едрене фене! Позорники! Побираться явились... Вас бы арестовать и плетьми до казармы гнать! Жадюги! Мы в боях гибнем, а они на ж... приключения шукают. Убирайтесь восвояси! Живо! Кому я гутарю?