— Я те-е заржу, халява!
И в ту же секунду два скрещённых фонарных луча близко высветили казаков, застывших, точно на фотографии, в различных позах. Грозно прогремело:
— Fermo! Le mani in alto![76] [77]
Тихон Маркяныч потерял дар речи и способность соображать. Он только молча фиксировал взглядом происходящее вокруг. Из кромешной темени высыпала шайка разбойников — бородатых, устрашающе развязных, в пилотках и в комбинезонах. Почти у всех были автоматы, фонарики, на армейских поясах — ножи и подсумники. К старику приблизилось трое. Кудрявый длиннорукий вьюн стал обыскивать, а товарищи ему присвечивали.
— Ci sono una Arma?2 — спросил итальянец, тряхнув старого казака за плечо.
— Какая мы армия... — жалобно возразил Тихон Маркяныч, поняв его слова по-своему. — Бродяги, сироты...
В то же время краем глаза он замечал, как обшаривали хуторянина и урядника. Илья, застывший с растопыренными руками, внезапно ударил сапогом в грудь присевшего бородача, кулаками бросил на землю второго и пропал в лесной тьме! Вдогон ему ахнули автоматы, вскипающий пулевой треск не умолкал минуту! Иссечённые веточки, щепки далеко отлетали от деревьев и кустов. За Илюшкой бросились в погоню. А Василя, дрожащего как в лихорадке, и старика поставили рядом у телеги. Вокруг неё деловито сновали душегубцы, переговариваясь и о чём-то споря. Тихон Маркяныч растерянно наблюдал за ними, гадая, расстреляют или повесят. Когда же увидел спешащего к ним коротышку с топором, обмер: неужто зарубят?
Топор, как оказалось, понадобился, чтобы свалить три клёна. В прореху дровосек под уздцы легко вывел Гнедую на потерянную дорогу. Минута — и подвода вдали стихла.
— От влипли так влипли... Лабец, Маркяныч... — цокотел зубами Звонарёв. — Прощайся с жизнью! Эх, позарились... Уговаривал, гад. И сам загиб, и нас подвёл...
Туман, гонимый холодом, к полуночи поднялся. Стало лунно. И пленники, привязанные к гладкостволому ясеню, озябли. Партизаны грелись неподалёку у костра, на поляне. Гвалтовали, смеялись. Оттуда доносил ветерок чудесный аромат британской тушёнки. Тихон Маркяныч о многом передумал в эти последние, как показалось, в жизни минуты. Он шевелил, дёргал рукой, пока узел верёвки не ослаб. Тлела в душе надежда: незаметно скрыться в лесу. Но едва лишь ворохнулся, как охранник вскочил с земли, что-то крикнул. У костра отозвались. С фонариком пришёл важный молчаливый мужчина. Он осветил лица казаков и с досады присвистнул. Подумал немного. И, указав на Тихона Маркяныча, вполне спокойно молвил:
— Uno vecchio. Rilasciare![78]