На леваде бегали казачата. И, заигравшись, Федюнька пришёл к Дагаевым уже к застолью. Резальщики, вымыв ножи и руки, причесавшись, с серьёзным видом рассаживались по стульям. Таисия, хлопотливая, угодливая, положила мужчинам на колени утирки. А мать её черпала половником наваристый бульон и куски мяса, полные тарелки передавала Лидии, подносившей к столу. Тем временем молодая хозяйка достала бутылку самогона, вытерев завеской, ловко поставила перед гостями.

— Любо! — воскликнул дядька Михаил, поглядывая на крутобёдрую Таисию, уже несущую от посудного шкафчика рюмки. — Нонче Прощёный день. Считай, двойной праздник!

— Завозилась, холера. Блинцы, Кузьмич, подгорели, — винилась тётка Устинья, вытаскивая из духовки благоухающую маслом башенку блинов.

Аромат их мешался с запахами шулюна и будил такой аппетит, что Федюнька еле успевал глотать слюну. Наконец их с Танькой посадили за отдельный стол в кухнешке, оделили мяском, блинцами и узваром.

А взрослые в горнице шутили, ждали, когда тётка Устинья зарядит дровами печь, чтобы поставить чугуны с водой. Возиться со свиным желудком и кишками, прежде чем начинить их, сделать сальдисон[80] и колбасы, предстояло до глубокой ночи...

— Ну, спасибочки за работу, — двумя пальцами держа полную рюмку, благодарила старая хозяйка. — Оно, конечно, трошки не вовремя. Мясоед кончился, а мы надумали... Деваться некуда. А то кабан и нас бы с девками сожрал... Ревел с голоду. Тощий! Сало в два пальца... А вам, мушшины, — спасибо. Чистенько зарезали. Ну, Господь простит.

Оборвав речь, она зажала нос пальцами левой руки, широко открыла малозубый рот и опрокинула в него рюмку. Так в хуторе пили женщины, не выносившие запаха сивухи.

Обедали с толком и расстановкой, обсуждали местные новости и сводки Совинформбюро.

— Чудок наши войска поднажмут — и до Берлина достигнут, — убеждал всех зарумяневший, пьяненький дядька Михаил. — Верно, Пётр Андреич? Уже Белград и Варшаву освободили. За Будапешт дерутся.

— Бывал я там. Аккуратный город, — неожиданно поведал иногородний. — В венгерском плену три года пробыл. В Первую мировую.

— И как же у них? Чем занимаются? — оживилась Таисия, откидываясь на спинку стула, — как на показ! — сбитая, полногрудая, молодая. — На кого скидаются венгерцы эти?

— Такие же, как мы, — подумав, определил Пётр Андреевич. — И чернявых, и рыжеволосых много. Народ смешанный. А язык мадьярский — особый. Чиновники могут и по-немецки, а большинство говорит по-своему. Я не сразу стал понимать. Поневоле пришлось. Нация, скажу я, чистоплотная и работящая. По-умному жизнь устроена. Друг к другу относятся с уважением. Тому и детей учат. А как работают? Разумно! У нас натура такая: гуляем, ленимся, а как припечёт — жилы тянем. А у венгров по-иному. Поднимаются чуть свет. Хорошо покушают, по стакану вина выпьют. Надевают кустюмы и опрятными едут в пролётках. На месте работы — в поле, в саду, на лугу ли — переодеваются. В полдень обязательно отдых. Трудятся по часам. Глядь — солнце на закате. Помылись, в кустюмы вдягнулись и — вожжи в руки. Домой!..