Возвратный марш из Эстергома дался казакам тяжело. Небывалая физическая опустошённость и голод — вот чувства, сполна владевшие ими, когда колонну остановили и приказали готовиться к обороне. Полк Ниделевича продвинулся дальше остальных, в сторону Дуная.

Комэск Строганов всю ночь находился на позициях, проверяя, как окапываются казаки. Несмотря на нехватку шанцевых инструментов, в ход пустили штыки, занозы, стальные колья и даже клинки. Линия окопов протянулась по гребню высотки, но в темноте трудно было оценить выгодность её расположения. Был дан приказ — и бойцы крушили зимнюю землю, вгрызались вглубь, ожидая бой. Сашок тоже пытался помогать, колупал сапёрной лопаткой и назидательно покрикивал:

— Копать в полный профиль! Глубже окоп — дольше жизнь.

И всем было неловко за его мальчишескую прыть и глупость.

Ждали немцев утром. В боевой готовности находились весь день. Он выдался промозглый и ветреный. Обвисло-рыхлое небо, заваленное тучами, удерживало вокруг — над холмами и какими-то мелкими, кусочными полями, над деревушкой Гебельяроши, в подгоризонтном заснеженном пространстве — траурный полусвет. Привычное на фронте состояние бездейственного ожидания рождало надежду, что немцы предпримут наступление на другом участке фронта. Однако под вечер там, где серой извилиной обозначались виноградники, показались три грязно-серые немецкие танкетки. Они петляюче выкарабкались на взгорок. Серебристой искрой блеснул окуляр бинокля. Разведчики изучали позиции казаков. Постояв, танкетки развернулись и — игрушечно-маленькие и крадливые — поволоклись вдоль линии обороны. Пушкари, дав залп, грозя попаданием, отпугнули их.

За сутки прижились на этом случайном рубеже. Кухонная команда являлась с термосами, кормила пловом и не скупилась на сладкий наваристый чай. Расщедрился старшина даже на лишнюю пайку табака, на боевые сто грамм. Поднимали дух казаков и письменным обращением Толбухина, в котором генерал призывал: «Стоять насмерть, не пустить противника к Будапешту. Средств у нас для этого достаточно». По своему опыту Яков знал, что чрезмерная заботливость командования и пламенные слова предшествовали кровопролитным сражениям. Привыкший вместе со всеми терпеливо сносить тяготы фронта, Яков в эти дни ощущал некий внутренний надлом, необоримое волнение. Недавние январские бои унесли жизни многих товарищей. Он хоронил их почти каждый день, прощался с палящим душу недоумением: почему смерть избрала именно этого казака, этого человека? А если и его так... Всевластным порывом душу захватила тоска по родным и дому, жившая до этого как будто подспудно. И чем ближе ощущал он тиски опасности, тем сильней тянуло на хутор...