Яков поднялся с холодной, чёрной от сажи земли. Ни страха, ни смертельной угрозы он сейчас почему-то не испытывал, лишь билось в сознании, что нужно добежать! Под сапогами пружинил наст, и Яков сблизился с танком в считаные секунды, рванул тугое кольцо. Уже метнув гранату, падая, он проводил взглядом её полёт и понял, что перекинул. Взрыв лопнул за танком, процокотели по броне осколки. Достав запасную гранату из-за пазухи, Яков вскочил и с разгону запустил её в бензобак — и точно сабельным лезвием секануло ниже колена! Острая боль опрокинула навзничь, заставила вскрикнуть. Он успел всё же заметить, как из-под башни с шумом вылетело гибельное пламя, как стал терять ход «тигр». В спутанном сознании озаряюще вспыхнуло: «Мы остановили их...»
Часть третья
1
1
1
Поезд на Вену отправлялся вечером.
Уложив в чемодан самое необходимое, памятное: два Георгиевских креста, донскую иконку, фотографии, смену белья и бритвенные принадлежности, поверх всего — наискосок, — клинок в дорогих ножнах, подаренный Шкуро, и две пачки патронов, — Павел Тихонович поставил у двери свой большой дорожный ящик, который раздобыл на сборном казачьем пункте, и присел на стул, уже отрешённым взглядом озирая эту берлинскую квартиру, пожалуй, последнюю в Германии. Он уезжал отсюда вынужденно и срочно. И хотя удостоверение офицера Казачьего Резерва с грифом СС защищало его и гарантировало свободу передвижения, в любую минуту войсковой старшина мог быть арестован после инцидента в лагере «Терезиенштадт», куда прибыл с вербовочной миссией. Увидев, как латыш-охранник палкой гонит узников, уроженцев казачьих земель, он не сдержался, вырвал у живодёра дубинку и избил его. На крики прибежал обершарфюрер Зильберберг (приятель Корсова, командира конвоя Шкуро), и вдвоём с донским есаулом Маскаевым, также находившимся здесь, они усмирили чересчур несдержанного вербовщика, удалив тотчас его из лагеря. А на следующий день в штаб Казачьего Резерва поступило представление из ведомства Гиммлера, в котором сообщалось, что Шаганов лишён немецкого воинского звания, уволен из вермахта и после устранения формальностей, связанных с отчислением его из Резерва, будет предан «правосудию рейха».
Как ни был взбешён «батько» Шкуро проступком подчинённого, но сделал всё, чтобы уберечь от концлагеря. Всячески оттягивая увольнение, приказал войсковому старшине «уносить ноги», покинуть столицу. Лучников не медля оформил ему билет до Виллаха, последней австрийской станции на границе с Италией. А на прощание передал от «батьки» клинок и похвалу, «шо вин у морду дав утой гадини!»