...Выехали в предутренний час, избегая английских патрулей. Впрочем, у Павла был подлинный паспорт гражданина Франции, и за себя он был спокоен. У Марьяны — лишь беженская регистрационная карточка. И любая проверка дотошных шотландцев могла кончиться её арестом. Детей во внимание оккупанты не брали.

На посту при выезде из города их остановил сонный солдат, но, узнав повозку налоговщика, проезжающего здесь нередко, ни у кого не потребовал документов.

Редкостно везло! И Павел, обретая в дороге уверенность, решил, что, пожалуй, обойдётся. Трусоватые англичане вряд ли в столь ранний час решатся патрулировать по глухим дорогам. После всего содеянного не покидал палачей страх перед казаками-бродягами, способными подстеречь и открыть огонь. Однако карман его старенького пиджака, пожалованного Вилли, тяжело оттягивал верный парабеллум и запасная обойма. На первый случай достаточно...

Вовочка вёл себя неспокойно, разбуженный тряской на каменистой дороге. Марьяна, покормив его, дала соску, и малыш крепко уснул, сморённый утренней свежестью. Гравийка наконец, привела к затяжному подъёму. По крутому склону светлел среди сосняков двойник. Он, по словам хозяина, и вёл к крестьянскому селению. Туда можно было добраться и более пологой тропой, но вдвое длинней. И Павел выбрал её, жалея жену. На прощание Вилли ещё раз перечитал свою записку брату и отдал Марьяне, несущей в сумке и документы, и пелёнки, и вещички. Павел держал сына в охапке, боясь даже качнуть. Добродушный толстяк провожал уходящих постояльцев взглядом до самого поворота, убеждаясь, что они правильно поняли его...

Необычным — серебряным было это альпийское утро. То ли от тумана, сквозящего меж соснами и в речной долине, где остался Лиенц; то ли от блеска горных снегов, падающего с поднебесья и озаряющего склон, то ли от росы, сверкающей на кустарниках и травах вдоль широкой тропы. По ней, пожалуй, не только ходили, но и немало ездили. Рубчато тянулся проследок колёс. Павел, вдыхая холодящий, разреженный, чудесный воздух, осторожно неся сынишку, часто оглядывался на Марьяну. Сосредоточенная, с блестящими глазами и оживлённым лицом, выглядела она молоденькой девушкой — была особенно красива, желанна.

На минуту приостановились, делая передышку. Павел кивком отбросил чуть назад фетровую шляпчонку, тоже подаренную хозяином, спросил дрогнувшим голосом:

— Не устала?

— Рана немного болит. А так — ничего. Даже силёнок прибавилось... Ты не так несёшь! Выше подними ему головку, — улыбнулась, заметив на поросшем щетиной, малоузнаваемом лице мужа озабоченное выражение, когда малыш ворохнулся в свёртке.