— Нашенский! На Павлика дюже скидается... Как оно ни будет, Марьяночка, а сына своего ты сохрани и вырасти. Возвернётся Паня — одно дело, а ежели что... Сохрани внучка! Такой наказ. Как гутарят, последняя просьба...

Старый казак заплакал, поспешно вытер платочком глаза. Бережно обнялся с несуетной, серьёзной женой сына, вслух попросив Господа сохранить и помиловать всех их, Шагановых...

И в это первое летнее утро Тихон Маркяныч был на редкость бодр, решителен, лицом светел. Оно странно преобразилось, стало напоминать лики святых, изображаемых на вратах храмов, немирским успокоением. Причиной тому было ночное посещение в лагере Пеггец походной церкви, куда он с Полиной ходил молиться и исповедоваться. Весь лагерь гудел! Все его обитатели были оповещены, что ещё до семи часов утра, до прибытия английских машин, начнётся спасительный молебен. Почему-то общим было мнение, что англичане не посмеют прервать молитву, поднять руку на богомольцев.

Старик тщательно умылся, расчесал кудельные пряди волос и бороду, испросил у снохи праздничные шаровары с лампасами и васильковый, побитый молью бишкет. Выстиранный и заштопанный Полиной, он всё же имел довольно жалкий вид. Но Тихон Маркяныч, надев свою ветхонькую одёжину, в которой, как ему казалось, выглядел по-генеральски, даже грудь выпятил, прошёлся вдоль подводы строевым шагом.

Из лагеря на противоположном берегу Драу, пробиваясь сквозь речной шум, доносились призывные удары церковного колокола. Чета Звонарёвых, понурых и безмолвных, ушла первой. Их повозка тоже стояла неподалёку. А Тихон Маркяныч, поджидая старшую сноху, перебрёхивался с разбитным соседом, чубатым терским урядником, сбежавшим из полка. Он увязывал узел с одеждой, торопил жёнку и сына-подростка, а принаряженному бородачу насмешливо бросал:

— Ты, дедушка, ночью к попам ходил, кажин денёк молишься. Тебе заутреня заместо удовольствия! А я — грешный. Нам сейчас креститься некогда! Пока не сцапали английцы, надо уматывать. И вам бы с тёткой Полей посоветовал!

— Куркуль ты и безбожник! Ишо гутарят у вас, на Тереке, — гындык. То бишь — неумный человек, неудалюга. Я поблукатил по вашим горкам, до Синтуков досягнул. И все навроде тобе. Единоличные. А хваст-ли-вые! Ты, Терентий, от Бога отвернулся, и он умстит!

— Гм, на кой я ему ляд? Других мало? Вон, целый лагерь гвалтует. Я столько девок попортил, что Боженька сбился со счёта. «Нехай, — думает, — живёт. Надоело за ним приглядывать!»

— Один вроде тобе богохульствовал — ему бабы овечьими ножницами подкоротили. Зараз путает, иде перёд, иде зад...