— Тебя, Маркяныч, не перебрешишь. А про баб... Вчера в лагере был. И такое зло взяло! Явились два офицера Красной армии и с ними грудастая агитаторша. Убеждают ехать домой, в Союз. «Остовки», кого немцы вывезли или сами добровольно приехали, в очередь стали. Записываются. Жёны офицеров вразумляют их, дескать, не верьте. А те, сучки фельдфебельские, шалавы, рожу кривят, через губу отвечают: «Мы — пострадавшие от немцев. А вы — власовки, не чета нам!» Чуть до драки не дошло.

Тем временем Полина Васильевна, обойдя палатку терца, уже шагала к подвесному мосту через полноводную Драу. И она надела свою любимую поплиновую тираску бежевого цвета с белыми оборками, выходную юбку зелёного шёлка, но покрылась — тёмной косынкой. Бездомная тоска точила не только душу, но и старила. За последнюю неделю она заметно похудела, ссутулилась. Напрочь седыми стали волосы... Ковыляя сзади, Тихон Маркяныч посматривал на неё с неуёмным беспокойством. Не дай бог сляжет или ещё что, — куда ему, старцу, деваться?

Полина Васильевна сторожко переходила шаткий мост, придерживаясь рукой за канат. На середине моста она почему-то остановилась, с нахмуренным лицом глянула вниз, — под ней клокотала, перекипая водоворотами, бешеная река, замутнённая талыми водами вершин. Даже на двадцатиметровой высоте её шум закладывал уши, холодил тело влажноватый воздух. И Тихон Маркяныч крепко прижал рукой фуражку, боясь, что её унесёт в лихомётные буруны...

Уже алело над горами. Нарождался просторный день. Богомольцы сходились к дощатому помосту, на котором стояли престол и жертвенник, и чернели рясы войсковых священников. Паства поминутно росла! Шли стар и млад — жёны офицеров, старики и подростки, многодетные казачьи семьи, любопытствующие «остовки», гражданский люд, приютившийся в лагере. Подоспели — для охраны молебна — казаки и рота юнкеров.

Шагановы протолкались к походному аналою, взволнованные досель невиданным многолюдством. На лагерном плацу уже было несколько тысяч казачьих изгоев, а народу всё прибывало. Приглушённый гул голосов разом стих, когда на помост взобрался чернобородый, величественный отец Владимир. Первые лучи солнышка, алым гребнем показавшегося из-за гор, озарили войсковые иконы в окладах, знамёна и высокий лес красно-золотистых хоругвей с ликами Спасителя и Богоматери.

— Мир-ром Го-осподу помо-олимся-я... — нажимая на низы, громкоголосо воспел священник, встав перед иконостасом и крестясь.

И тысячи православных осенили себя, молясь и зорко следя за пастырем, с неуёмным трепетом ловя его слова...