Государь, на глазах которого разыгралась бы вся эта трагедия, был бы ошеломлён: его столько раз пытались убить, и вот перед ним, на его глазах, убивают верного его министра, а он остаётся в полном здравии и благополучии. Как бы оценил он своих подданных, спасших ему жизнь!

Акция в Киеве — награды, повышение по службе одним, потеря портфеля другим и смерть мелкого предателя, посылавшего на каторгу своих товарищей, — вот и весь расклад!”

А что же Курлов? К каким выводам приходит он спустя много лет после преступления, которое не предотвратил, хотя в силу своего служебного положения был обязан это сделать?

“Возможно допустить, что сведения, сообщённые Богровым Кулябко, были вымышлены и он, пользуясь доверием к нему охранного отделения, решил выполнить террористический акт. Мероприятия по охране и в этом положении не подлежали никакому изменению, так как игнорировать эти сведения, по сложившейся в Киеве обстановке, не представлялось допустимым. Личных счетов с покойным министром у Богрова, конечно, быть не могло, а потому у него не могло быть и инициативы совершить это убийство с риском для своей жизни. Приходится, таким образом, прийти к убеждению, что этим преступлением руководила какая-либо иная, неведомая нам сила...

Следствием её обнаружить не удалось, да, по-видимому, оно к этому и не очень стремилось. На моё заявление, что не следует торопиться предавать Богрова суду, а тщательно, путём политического розыска, расследовать мотивы преступления и возможных сообщников, мне было отвечено, что нежелательно вмешивать в судебное следствие политическую полицию. Богров был осуждён, и правительство, столь мало интересующееся обстоятельствами, которые, с моей точки зрения, должны составлять суть каждого дела, обрушилось всей силой судебного аппарата на меня и моих подчинённых”.

Первые объяснения капитана Есаулова были такие: от имени Столыпина его просили выйти к автомобилю. Потом он стал утверждать другое: Пётр Аркадьевич просил его предупредить водителя, что они первыми выйдут из театра, чтобы спешно отъехать.

Надо ли было выходить для этого из зала, оставляя премьера без охраны?

Кто передал слова Столыпина, адъютант не сказал.

Из серой тетради:

“Оправдываясь, Кулябко говорил, что выходил из театра для проверки выставленных постов. Полный абсурд! Проверка чинов, окружавших здание, в его обязанности не входила, для этого у него были офицеры, которым и предписывался контроль за внешней охраной. Так как августейшие особы находились в театре, ему было необходимо пребывать возле них.