«Ну да не простого же роду — княжеского! — Мономах улыбнулся. — Нашего, Рюрикова корня. В нашем роду жёны разумом свёрстны».

А Вышеслава внезапно вмиг опять отринула свою серьёзность.

— Давай об ином. Надоело о ратях и мирах. Как тамо отец ноне? Здоров ли? А Ода? Сына родила, сказывают? Брат мне будет. Как прозвали? Ярославом, в честь деда? Лепо, вельми лепо. А у Роксаны с Глебом уже двое чад! Жаль, давно не видала их. Так бы хотелось обнять брата возлюбленного и подругу милую! А помнишь, Владимир, как ты в саду яблоки рвал, а мы с Одою тя дразнили? А как я Святополка выхлестала? И как вы извинялись потом? — Вышеслава звонко расхохоталась. — Ох, и смешно, и грустно. Давно было, не воротишь прошлого.

Сестра стрекотала без умолку, и Владимир едва успевал открывать рот, чтобы вставить то или иное слово.

Когда наконец Вышеслава замолчала, Владимир тяжело поднялся с кошм, поклонился ей в пояс и поблагодарил за радушный приём.

— Спаси тебя Бог, сестрица, за хлеб-соль, за слова твои добрые, но, прости уж, езжать мне пора.

— Брате, брате, не уходи! Оставайся! — вдруг вскричала Вышеслава.

Она бросилась Владимиру на шею, рыдая, горячо расцеловала его и умоляюще вымолвила сквозь слёзы:

— Не бросай меня здесь! Страшно, тяжко! Чужие люди! Чужая молвь! Латинские ксёндзы, злые, противные! Вельможи спесивые! Шляхта горластая! Домой хочу, в Киев, в Чернигов! Увези меня!

— Вышеслава, милая, успокойся. И пойми: не вольны мы. Должон идти я. Дела державные. Да и ты... Ты тоже не простолюдинка.

Он не знал, что говорить, и растерянно кусал уста. Глупыми и совершенно ненужными казались ему сказанные только что слова. Да и чем мог он утешить несчастную Вышеславу?

— Вот все вы такие! — вздохнула княгиня, вытирая платком слёзы. — Ладно, ступай. Даст Бог, свидимся.

Она перекрестила его на прощанье и поцеловала в лоб.

С двояким чувством, испытывая, с одной стороны, облегчение от обнадёживающего разговора с сестрой, а с другой — глубокую жалость к Вышеславе, покинул Владимир ляшский лагерь.

«Вот сколь тяжка доля дочери княжой — до скончанья лет своих вдалеке от родных мест жить, средь людей чужих», — думалось молодому князю.

Ночью он никак не мог заснуть, вспоминая слёзы на красивых сестриных глазах.

...На третье утро Владимира разбудил звон медного била[280]. Вскочив с постели, наспех натянув рубаху и набросив на плечи кафтан, князь выбежал в горницу. Взволнованный, Годин спешил ему навстречу.

— Княже! Болеслав у врат! Хощет с тобою говорити! — выпалил он.

«Неужто Вышеслава помогла?! Столь скоро?!» — недоумённо пожал плечами Владимир и с едва сдерживаемым любопытством приказал немедля открыть ворота.