— Всё сказанное тобой верно. Да не столь гладко, видать, у вас на Руси, коли гоните князя из Киева, — перебивая Владимира, быстро, уверенно заговорил Болеслав. — Не по обычаю то, не по праву. Князь Изяслав горько плакался о своей несчастливой судьбе, и не могли мы отказать ему в просьбе его. Ибо одну только жалость внушает нам убитый горем и тоской изгой. Несправедливо, мерзко поступили с ним. И знай, князь Владимир: мы и мои воины уйдут отсюда, только когда восстанет на Руси порядок и справедливость, когда воротите вы Изяславу Киев!

Болеслав хищно, с прищуром смотрел на Владимира.

В лице его молодой князь уловил высокомерие и неприязнь к юнцу, взявшему на себя смелость поучать его, опытного правителя и воина.

— Лукавишь, князь, — по губам Владимира скользнула лёгкая усмешка. — Ведомо нам, почто привёл ты сюда дружины свои. Рази ж не обещал тебе князь Изяслав червенские грады, не такую рази плату назначил он за киевский злат стол? Ну да оставим се. Помни, княже, о германцах, а ещё о силе нашей. Не ввязывайся в лихую затею. Для нас всех то к худу и к печали.

Глубокое раздумье омрачило чело Болеслава, он опустил голову и после долгого молчания выдавил из себя:

— Подумать я должон. После порешу, как быти. Гонца пришлю. Тогда и потолкуем сызнова.

Он тяжело поднялся, громыхая навешанным на поясе оружием.

Глава 65 ПОМОЩЬ СЕСТРЫ

Глава 65

ПОМОЩЬ СЕСТРЫ

Затаив дыхание, медленно, крадучись, время от времени припадая к земле и прислушиваясь, пробирались меж деревьями вниз по склону трое сакмагонов. Внизу слышны были голоса польских охранников, раздавалось ржание коней, горели костры.

— Тише. Тс-с! — приложил палец к губам Годин. — Талец, ты по правую руку иди. А ты, Бусыга, держи левей. И ползком, чтоб не узрел никто.

Ползли сакмагоны по мёрзлой, мокрой земле. Холодный дождь вперемежку со снегом неприятно обжигал лица.

...Долгие, унылые дни проводил в тщетном ожидании известий от Болеслава молодой Владимир, но ляшский князь не спешил возобновлять переговоры. С заборолов Сутейска видели, как всё новые и новые отряды оружных ратников подходили к польскому лагерю.

Со временем всё сильней овладевало Владимиром беспокойство.

«Почто тянет время лукавый лях? — лихорадочно размышлял он, вышагивая по горнице. — Нет, здесь нечисто».

Весьма кстати подвернулся один русский купец, возвращающийся в Киев из немецкого Регенсбурга[277]. От него Мономах узнал: в Германии идёт война. Спорят меж собой германский король Генрих[278] и многие герцоги и графы, принявшие сторону римского папы. А разгорелась вся эта свара из-за инвеституры, то есть права назначения на церковные должности. Папа Григорий считал, что только он имеет право рукополагать в епископы и аббаты, Генрих же в противовес ему выдвигал своих сторонников.