Никон отозвал Всеволода в соседний покой и зашептал ему на ухо:

— Нынче же надоть везти покойного в Чернигов. Тамо, в соборе Спаса, и отпевать будем.

— Ну, так. Только жаль, сам я не смогу на похороны поехать. Дел невпроворот. Княжение киевское принимаю, — покачал головой Всеволод.

Он всем своим видом показывал скорбь и сожаление.

— Неправедно речёшь! — строго одёрнул его, как хлыстом ударил, Никон. — Брата старейшего своего, Изяслава, забыл ты, княже! А он-то ить всё помнит.

Игумен сокрушённо всплеснул руками.

— Где теперь Изяслав? — Лицо Всеволода исказила кривая ухмылка. — А я вот здесь, в Киеве, и разумею: не может земля Русская жить без головы. Если бы стоял сейчас рядом с нами Изяслав, то я уступил бы ему Киев. Но его нет. И кому, как не мне, нести отныне на раменах[296] своих бремя власти.

Он впился глазами в густую седую бороду игумена. Никон вроде согласно закивал и произнёс, едва скрывая негодование:

— А вертихвостка Ода с малым чадом съехала давеча. В немцы бежала, супостатка. Боится она тя. Ох, страсть как испужалась, когда Святослав слёг. Ценностей возы позабирала, а на мужа умирающего и не глянула вовсе, нечестивица!

Всеволод снова скривил губы в усмешке.

— Пусть бежит себе, святой отец. Не стоит о ней и вспоминать. Кто она теперь? Все они, бабы, такие. Испугалась, говоришь? И не глянула? Ишь, подлюка!

В скорбном молчании отроки вынесли гроб с телом почившего князя через разобранную крышу терема и осторожно опустили его на сани, запряжённые волами.

Всеволод приложился устами к челу умершего, осенил себя крестом и, отойдя на обочину дороги, долгим и пристальным взглядом провожал возок с гробом. Вот так и его когда-нибудь. Ну, нет! Уж он постарается, чтоб схоронили его здесь, в Софии, рядом с отцом. Пусть и после смерти люди почитают князя Всеволода.

На звоннице Софийского собора ударил колокол. Мерные, наполненные печалью переливающиеся звуки словно облагораживали душу, очищали её от тяжкого бремени грехов. И сам мир вокруг Всеволода вдруг стал казаться ему чище и добрей. Прекратился снегопад, из-за туч выглянуло солнце и осветило князя яркими своими лучами.

«Сколь прекрасна всё-таки жизнь!» — Всеволод впервые за многие дни улыбнулся без каких-либо задних мыслей, глядя наверх, туда, где над крышами домов пробил себе дорогу солнечный луч. Вот оно, счастье, созерцать эту красоту и не думать ни о чём, словно ничего более в мире не существует.

Но тотчас же сошла с уст князя улыбка. Вспомнилась ему давешняя встреча с лекарем Якобом. Всеволод вздрогнул, подумалось с внезапным ужасом: ведь это он, он помог Якобу погубить Святослава, он подослал его в Киев, распустив слухи о чудесном врачевателе!