— Мыслю, езжать нать. Плечо-то уж и не болит вовсе. Тамо, в Киеве, Хомуня, тамо дружина Всеволодова.

Яровит, пожевав губами, отмолвил:

— Что ж, езжай. Думаю, лишним в Киеве не будешь. Дело найдётся.

...В стольном царила необычная для такого большого города тишина. И на Бабьем Торжке, и внизу, на Подоле не толпился, не шумел народ. Зато в детинце, в городе Ярослава стояла суматоха, бегали взад-вперёд челядинцы, кричал что-то дворский, ржали кони, скрипели гружённые снедью и оружием возы.

— Эй, друже! Здрав будь! — окликнул Тальца спустившийся откуда-то сверху Хомуня. — И ты здесь! Вот не чаял! Что, подлечил рану-то свою?

— Да всё, Хомуня! Чего тамо про её и поминать. — Талец махнул десницей. — Нету боле у мя раны. Вот, приехал. Чай, дружинник княжой еси. На печи лежать не пристало.

— Оно и лепо. — Хомуня рассмеялся. — Вот что, добр молодец. — Он задумался, почесал затылок. — Пожди-ка тут, в гриднице. А я со князем покуда побаю.

Он скрылся на верхнем жиле и долго не показывался. Талец прошёл в просторную гридницу с оштукатуренными белыми стенами и толстыми столпами посередине. Здесь стояли длинные столы и скамьи, на стенах красовались кольчуги, сабли, шеломы, мечи. Большой червлёный щит[297] в человечий рост висел на одном из столпов, а рядом с ним, крест-накрест, привешены были копьё и двуручная секира.

— Талец! — окликнул молодца появившийся в дверях Хомуня. — Князь тя кличет!

...Спавший с лица, ссутулившийся долгобородый князь Всеволод напоминал Тальцу затаившегося, готового к броску коршуна. Он говорил хриплым, тихим голосом, но твёрдо и чётко чеканил каждое слово:

— Поедешь к моему сыну Владимиру. Скажешь: князь Святослав умер. Я теперь киевский князь. Поход на Корсунь я отменяю. Пусть греки сами между собой разбираются. Нечего влезать нам в чужие дела, своих хватает. Князь Глеб пусть возвращается в Новгород, а Владимиру даю Чернигов. Грамоты тебе, Димитрий, никакой не дам, передашь всё на словах. И ещё. Скажешь всё это Владимиру наедине. Чтобы князь Глеб не проведал ничего раньше времени. И пусть Владимир Глеба поостережётся. Всё ли понял ты, Димитрий?

— Всё, светлый княже.

— Бери тогда поводного коня, лети стрелой днепровским берегом. Хомуня, за конями проследи. Лучших чтобы дали. Ступай, Димитрий. Господь с тобой.

Талец не удивился, не задумался, он знал — раз наказал князь, стало быть, так и надо. Его дело — в точности выполнить веденное. И понёсся он ввечеру, через вой степной пурги, вдоль крутого берега окованного льдом Днепра.

Ветер свистел в ушах, снег залеплял лицо, но без устали всё гнал и гнал скакунов Талец. Понимал: надо спешить.