Я в последний раз беру в руки книгу воспоминаний и подписываю: «Моим детям» – так жирно, как удается ослабшим пальцам. Затем откладываю ее в сторону.

Глаза начинают слипаться. Теперь я легко засыпаю, а в моей комнате даже в конце декабря так тепло…

Мне слышится детский смех.

А может, я лишь уловила эхо рождественского ужина. В этом году мы снова собрались вместе, со всеми новыми членами нашей семьи.

Я очень везучая. Я не всегда это понимала, но знаю сейчас. Сколько бы я ни допустила ошибок, сколько бы ужасных решений ни приняла, но в старости меня любят, а главное, люблю я сама.

Что-то заставляет меня встрепенуться и открыть глаза. Какой-то звук. На мгновение я теряюсь, не понимаю, где нахожусь. Затем различаю знакомый камин, елку в углу и свой фотопортрет.

Прежде на этом месте висела картина с изображением тройки. Сначала мне не понравился снимок, который сделала Нина, я получилась на нем ужасно печальной.

Но постепенно я полюбила его. На нем запечатлено начало моей новой жизни, тот момент, когда я осознала, что любить – значит прощать. Теперь эта фотография знаменита, ее увидели люди по всему миру, и многие зовут меня героиней. Глупости. Это всего лишь фотография женщины, которая впустую растратила почти всю жизнь, но имела счастье не потерять ее остаток.

В комнате по-прежнему обустроен красный угол. Лампадка не затухает никогда. Там же стоят мои свадебные фотографии – обе, – и, глядя на них, я каждый день вспоминаю, как мне повезло. Рядом с фотографией Ани и Левы, завалившись набок, сидит грязный серый игрушечный кролик. Левин Ушастик. Его искусственный мех весь свалялся, глаза недостает. Я часто беру этого кролика в руки, чтобы он меня согревал.

Я встаю. Колени болят, ступни опухли, но мне все равно. Я ленинградка, и подобное меня не смущает. Я прохожу через тихую кухню в столовую. Отсюда виден мой зимний сад, усыпанный снегом. Небо сияет начищенным серебром. С покрытых изморозью карнизов над верандой, словно бриллиантовые сережки, свисают сосульки. Я вспоминаю милого Эвана, который спас меня, когда я в этом нуждалась, и подарил мне так много. Он всегда убеждал меня, что я смогу получить прощение, если открою душу. Я бы все отдала за возможность последовать его совету раньше, и я знаю, что сейчас он меня слышит.

Я иду босиком, в одной фланелевой ночной рубашке. Если я выйду на улицу, то Мередит с Ниной испугаются, что я снова схожу с ума, впадаю в беспамятство. Такое способна понять только Аня.

Но все же я ступаю по свежему снегу, чувствую, как он обжигает холодом ноги.