– Да, – сказала Энни. – Они были очень дружны с моим отцом. Я много лет помогала ему с одним из проектов. Не в научном плане, конечно. Печатала на машинке, копировала документы. Все в таком роде.

– С проектом, посвященным блокаде Ленинграда? – спросила Мередит.

– Да.

– Тут кассеты, – Нина указала на мятый пакет. – Мама рассказала профессору под запись свою историю, и он направил нас сюда.

Энни опешила.

– В каком смысле – «свою историю»?

– Она жила в Ленинграде во время войны, – объяснила Мередит.

– И он направил вас к нам? – Энни посмотрела на мать, которая стояла так прямо и неподвижно, что напоминала мраморную скульптуру. – Но зачем?

Она подошла к матери и остановилась рядом. Чашка у нее в руках звякнула о блюдце.

– Чаю?.. – предложила Энни, глядя на чеканный профиль гостьи.

Сама не зная почему, Мередит поднялась с места. Нина сделала то же самое.

Сестры подошли к матери.

Мередит поняла, что привлекло мамин взгляд. На столике в красном углу стояли две фотографии в рамках. На одной из них, черно-белой, была молодая пара. Высокая худая женщина с черными волосами и широкой улыбкой, а рядом с ней красивый светловолосый мужчина. Фотографию пересекали вытертые линии, словно она много лет была сложена вчетверо.

– Это мои родители, – проговорила Энни, – в день их свадьбы. Моя мама была красавицей. Мягкие-мягкие черные волосы, а глаза… Я все еще помню ее глаза. Странно, правда? Голубые, с золотой крапинкой…

Мама медленно обернулась.

Энни заглянула в ее глаза, и чашка выпала у нее из рук. Чай расплескался, осколки разлетелись по паркету.

Не сводя с матери взгляда, Энни протянула дрожащую руку к столику.

И достала маленькую эмалевую бабочку.

Мама осела на пол.

– Господи…