Эти ясные и точные заметки, которые так верно резюмировали переговоры, при которых Ноемия присутствовала, молчаливая и внимательная, давали ей объяснение того влияния, которое получили иезуиты над всеми тремя классами римского народа: над чернью, суеверию и набожному вкусу которой к религиозной торжественности они потворствовали; над двором, честолюбивые и жадные виды и страсти которого они активно поощряли; и над Церковью, которой они обещали власть. Проповедь, исповедь и народные школы увеличивали силу их влияния на дух массы. Богатства открывали им доступ в свете, всегда благосклонном к капиталу. Талейран у иезуитов заимствовал свой афоризм: «Надо прежде всего быть богатым».

Иезуиты первые в своих церквах начали исповедовать на всех языках. Все эти тайны, пришедшие из различных концов света, стекались в один центр, которым была иезуитская коллегия, это преддверие Ватикана, ножны того меча, рукоятка которого в Риме, а остриё везде.

Претензии же иезуитов относительно Франции гораздо труднее понять и объяснить.

Не безрассудное ли предприятие — заставить целый народ отступиться от выработанных им идей? Это всё равно что велеть водопаду подняться по откосу, с которого он падает, или реке течь по направлению к истоку; в течение более чем полстолетия все попытки подобного рода не имели успеха; но со стороны иезуитов это было безумие.

Прежде чем приступать к современным делам, необходимо заметить, что если иезуиты и оправились от всех своих поражений, то всё-таки они никогда не могли одержать решительной победы. Дело в том, что, несмотря на всю их ловкость, действуя постоянно в интересах своих страстей, они не могли удержаться от крайностей и преувеличений, которые возбуждают эти самые страсти. Эти люди, так ловко умеющие приобретать, не умели сохранять.

Провидение хотело, чтобы злые вдохновения были подвижны и чтобы одно добро было устойчиво.

После нравственного беспорядка и чувственной жизни во времена регентства, после скептицизма философской школы, наконец, после страшного переворота 1789 года возвращение к старому религиозному порядку было немыслимо. Каким это образом случилось, что столько людей стремилось к этому результату? Дело в том, что они принимали свои надежды за действительность и, вместо того чтобы посмотреть на общественное настроение, только останавливались на взглядах правительства.

Восстанавливая во Франции католицизм, Наполеон поддался скорее увлечению, нежели убеждению; увлечённый величием деяния, он придал восстановленному зданию более блеска, нежели прочности. Надо было воспользоваться таким редким случаем, чтобы написать на скрижалях истории прочные вольности, предоставить полную свободу совести, выбрать культ по старым традициям нации, но не возвышать его над другими и освободить от римской зависимости.