Ноемия была крайне обрадована этой запиской, заключавшей в себе известие от кардинала о спасении Паоло и Стефана; кардинал не был, значит, таким изменником, как Памфилио, желавший втянуть Паоло в ужасную западню.

Ноемией заключён был договор, который она должна была выполнить.

Молодой кардинал, когда еврейка пришла просить его покровительства, тотчас же понял всю выгоду, какую он может извлечь из этого обстоятельства для себя и для папского престола. У члена святейшей коллегии Рим и понтификат стоят на первом плане. В Ноемии-просительнице, забыв своё прежнее расположение к ней, он видел только еврейку, которую бедность вынуждала покориться всем его условиям; он думал было принудить её к принятию христианства и католичества; но она так твёрдо стояла в вере своих отцов и с таким негодованием отвергла это предложение, что он должен был отказаться от своего намерения; но сожаления, выраженные им по этому поводу, более походили на угрозу.

Ноемия согласилась написать своему отцу, прося его дать согласие на залог, предлагаемый казначеем, и расположить к нему своих соотечественников. Это письмо, написанное под диктовку кардинала на итальянском языке и в условленных 306 терминах, было передано для скорейшего отправления. Кроме того, было решено, что молодая еврейка останется в монастыре под строгим присмотром в качестве залога до получения ответа.

Ноемия была согласна на всё, но насилие, с которым с ней обращались, внушило ей подозрение, что тут скрывается хитрость, способная разрушить планы её врагов. Как только кардинал уехал, она при помощи подкупленной ею женщины, пользующейся свободным выходом из монастыря, тайно поручила Бен-Иакову немедленно передать Саулу, что спасение Израиля зависит от задержания письма, тайную побудительную причину которого она тут же излагала.

Это предостережение было передано одним из тех быстрых и невидимых гонцов, которые всюду проходят никем не замеченные и служат обыкновенно у итальянских евреев для тайных сношений между собой. Что же касается грустного заточения Ноемии, то она не ожидала этого прибавления своим страданиям. Суровые лишения только оскорбляли, но не в силах были покорить её.

К тому это умножение несчастий она принимала как искупление за свою хитрость; попросив прощения у Бога, она вооружилась терпением и покорностью Его воле.

Стремясь постоянно к одной цели, Ноемия опасалась только, чтобы новое положение не расстроило её планов и не принудило к бездействию; мысль эта тяготила её, прочие же препятствия были ей нипочём.

Вскоре она поняла, что в Риме монашеская жизнь совсем не так непроницаема, как это полагают многие, и что волнения и страсти общества имеют свободный доступ в это уединение.