В Риме насчитывают восемьдесят девять женских монастырей, о чём мы уже упоминали, когда говорили о духовной организации.

Видя всё, что вокруг неё происходит, Ноемия нередко в чистоте своего верования задавала себе вопрос: действительно ли монастыри приносят Церкви и государству существенную пользу?

Государство имеет в их лице часть населения, проводящего время в бесплодной праздности; сомнительно также, чтобы Церковь видела какую-нибудь выгоду от этой машинальной, так сказать, рутинной набожности, столь далёкой от истинного благочестия. Умерщвления плоти, епитимьи не суть ещё доказательства раскаяния и смирения. Эти подвиги, противоречащие здравому смыслу, не только не исправляют от пороков, но поддерживают, напротив, гордость и фанатизм, оскорбляющие милосердие.

Не Иисусом Христом были основаны монастыри; апостолы ничего не говорили про монахов и монахинь. Монастыри придумали священники для обирания народа и неограниченного господства над мирскими страстями.

Они проповедовали об отрадном спокойствии, вкушаемом в этом уединении людьми, обуреваемыми страстями, волнение которых могло бы быть пагубно для общества. Монастырь, по их словам, был также убежищем для людей, потерпевших неудачи в жизни.

Ноемия, слыша постоянно повторение одного и того же, поверила бы всему этому, если б факты не убеждали её в противном; вместо столь хвалёных наслаждений она видела везде только сокрушённые сердца, умы растерянные до безумия, поздние сожаления, безрассудные желания, страсти, возбуждённые до неистовства стеснением, праздностью и одиночеством; всюду господствовали глубокая меланхолия или бешеное отчаяние; воображение терзаемо было суеверием и порочными призраками; связи разорваны, нелепая набожность и эгоизм заменяли все сердечные привязанности, — вот, что нашла Ноемия в монастыре.

Из разговоров с молодыми монахинями она узнала, что почти все они жили в монастыре против своего желания; одни были пострижены обманом, другие поступили в монастырь, чтобы только как-нибудь избавиться от семейной тирании, многие были жертвами тайных происков священников и наставниц или же жадности монастырей, всегда стремящихся к обогащению; здесь было много монахинь, принадлежащих к гордым аристократическим фамилиям, лишённых несправедливыми римскими законами семейных прав и наследства.

Молодые монахини, несмотря на развлечения, которые они старались себе доставить, постоянно скучали; у старых монахинь набожность доходила до свирепости и любовь к Богу до ненависти к ближнему. В женских монастырях эти внутренние раны маскируются изяществом и личными недостатками, столь умно и ловко осмеянными сатирой. У монахинь есть своё кокетство: поступь, взгляд, голос, апостольник, покрывало, руки, головы, всё это имеет своеобразную прелесть и привлекательность, всё направлено на желание нравиться у этих женщин, по-видимому, столь далёких от пустого светского тщеславия.