Варлаам быстро раскланялся и покинул палату. Тяжело, горько было у него па душе.

В тот же день он уехал в Перемышль.

Уже перед самым отъездом два львовских кметя приволокли к Низиничу дрожащего от страха, измождённого человека в грязных лохмотьях. Волосы его были спутаны и всклокочены, чёрная борода развевалась на ветру, на челе зиял багровый рубец.

— По Князеву веленью, — прохрипел один из воинов, вбрасывая в ножны саблю. — Тиун твой беглый, Терентий. Уличён во лжи и выдан тебе головой. Твори с им, чё хоть!

Беглый тиун, взвыв, повалился перед Варлаамом на колени.

— Прости, прости, господин добрый! Николи, николи... — жалобно забормотал он.

— Довольно! — прикрикнул на него Низинич. — Вот что, други, — обратился он ко кметям. — Отведите-ка его в мой обоз. Поедешь в Перемышль, клеветник! — снова обратился боярин к бывшему тиуну. — Лютую расправу над тобой, ладно уж, вершить на этот раз не стану. — Варлаам махнул рукой. — На земле будешь ролью пахать. Но если вдругорядь в бега ринешься, пощады не жди.

Хмурясь, он отворотил от подобострастно кивающего головой Терентия лицо.

94.

94.

— Вот дочь она мне, а признаться — нет, не смогу! — говорил Варлаам Сохотай.

Жена, склонив ему на плечо голову с каскадом распущенных иссиня-чёрных волос, обнимала его за шею.

— Так лучше. Елена не пропадёт. Княгиней станет, — коротко отвечала она, мало-помалу вселяя в мужа уверенность и успокаивая его смятенную душу.

И постепенно куда-то отхлынули, ушли прочь горькие мысли об Елене. В конце концов, здесь он ничего сделать не сможет. Это расплата за грех, там, на озере. Он обречён страдать, но Елена — она ничего не узнает, и будет жизнь её сытной и тихой в окружённом болотами Пинске, на княжеском подворье. Хотя кто знает, как оно повернёт...

Мать, старая Мария, ходила но терему, опираясь на толстую сучковатую палку. Несмотря на годы — а стукнуло вдове Низини уже восемьдесят лет — она присматривала за челядью, вела всё хозяйство в сыновнем доме, щедро раздавала подзатыльники нерасторопным слугам. То и дело слышался в переходах и горницах стук её палки по дощатому полу. Сыном Мария гордилась и не скрывала этого. В разговорах с соседскими старухами, с коими она быстро сдружилась, каждый божий день только и велась речь о Варлааме, о его прошлых и нынешних деяниях.

А меж тем Низинич стал тяготиться службой. Надоели ему посадничьи хлопоты, и летом он снова направился во Львов, просить, чтоб разрешил ему князь покинуть место посадника.

Опять стоял он посреди дворцовой палаты, сжимал в руках шапку, говорил с мольбой: