Она садится на деревянный стул, который сестра принесла к его койке. Она знает, что в фильмах ждущие у постели убеждают тех, кто в ней, не говорить, но она чувствует, что он должен говорить, обязан говорит.

Она говорит:

– Я не заметила снайпера. Прости меня.

Он качает головой, затем кашляет, и кашель полон густой крови. Он неловко сглатывает, хватает ртом воздух, и когда снова смотрит на нее, выглядит уже отдалившимся. Его веки прикрывают глаза.

– Никуда не уходи, Дигс, – говорит она, – я здесь. Я останусь с тобой.

Его глаза открываются на миг. Вот: знакомый взгляд.

– Никогда не сомневался, – выдавливает он, затем кашляет, вздрагивая всем телом. В брызгах слюны кровь. Его глаза закрываются, голова сваливается на грудь.

Она сидит в темном подвале, где сестры бегают взад-вперед, пока снаружи трещат пули, и следит за ним. Ей кажется, будто он уходит куда-то вглубь себя, вступить в сражение, в котором ей нет места. С того места, где она сидит, сражение кажется удивительно обыденным. Всего лишь человек сражается за дыхание, его грудь поднимается и опадает резкими движениями, маленькими урывками усилия. Она оглядывается по сторонам, чтобы разбить эту обыденность, чтобы найти какой-то реквизит. Это все, что у нее осталось.

Его глаза снова открываются на миг, смотрят на нее, затем закрываются. Дыхание замедляется. Она пригвождена к месту, поймана в двойной агонии, в одновременном желании, чтобы это закончилось и чтобы не кончалось никогда. Это невозможно, думает она, то, что происходит. Прямо за спиной, огромное, невозможное и невыносимое. Она не может смотреть.

(Но если посмотрит, то что увидит? Если сможет посмотреть своей потере в лицо, какую форму она примет? Какой цвет? Ярко-голубой. Небесно-голубой. Голубой как надежда. Любовь размером с небо. Какая яркая и какая яростная. Неистребимая. Представить, что ее нет, все равно что закричать. Он ее брат. Он кто-то, кого она силой желания заставила воплотиться. Он внутри нее и снаружи нее. Она взяла бы все, что у нее когда-либо было, и выбросила без сожалений, чтобы оказаться на этой каталке, чтобы бороться вместо него. Она бы отказалась даже от знакомства с ним, чтобы оградить его от…)

Она не будет думать эти слова. Не будет слов, означающих конец. Она не будет оглядываться и не будет смотреть на его рубашку, промокшую от крови, не будет думать о звуке, о неуклонных каплях, ударяющихся о бетонный пол. Она останется спокойной. Она останется с ним.

Она берет его за руку, переплетает их пальцы и произносит его имя. Она спрашивает, помнит ли он, как они забирались на крышу, и его губы дергаются. Она говорит, что, когда он был маленьким, она рассказывала ему истории, пока он не засыпал, и чувствует, как он в ответ слабо сжимает ее руку. Она рассказывает ему историю о девочке, которая хотела брата, и о брате, который пришел к ней, которого все так любили, и о театре, который они построили, и о приключениях, которые пережили, и продолжает рассказывать историю, даже когда она добирается до точки, где она сейчас, с братом прямо перед ней, с глубоко спящим братом, с красивым лицом и таким мирным, что она почти могла бы поверить в его сон, если бы не знала, что он уходит так далеко, что никогда не вернется, если бы не видела, что его грудь перестала подниматься и, значит, он…