Они относят чай на маленький столик в коттедже и садятся. Через какое-то время Кристабель говорит:

– Я была с ним. Когда это случилось.

– Ох, бедная, – говорит Флосси. – Ему было… ему было очень больно?

Кристабель качает головой.

– Ему дали морфий.

Флосси делает глубокий вдох.

– Я, наверное, расспрошу тебя о подробностях в другой раз, но не думаю, что могу это пережить сейчас, если ты не против.

Кристабель кивает, и они мгновение сидят, слушая, как дождь снаружи набирает силу, напор. Звук капель, ударяющих море, – хриплое шипение, как плюющееся со сковородки масло.

– Что ты делала во Франции? – спрашивает Флосси. – Ты делала того же рода вещи, что и Дигби? Секретную работу?

– Никому не говори, но да. Такого же рода вещи.

Флосси кивает, затем говорит:

– Так глупо, но я все думаю о том, что он разминулся со своим днем рожденья. Оно было всего несколько дней спустя. Ему исполнилось бы двадцать три.

– Ему бы понравилось провести день рожденья в Париже, – говорит Кристабель.

– О, он был бы в восторге, – восклицает Флосси и вздыхает. Через какое-то время она говорит, – что ты сделала, Криста? Потом?

– Я взяла в руки пистолет, – говорит Кристабель, и глаза у нее тяжелые и онемелые.

Кристабель рассказывает Флосси, как сражалась в Сопротивлении до прибытия союзников. Как сидела, скорчившись, за полосой мешков с песком, направив винтовку вдоль бульвара, существуя только в центре прицела. Как чисто и справедливо тогда было стрелять, и каждая отдача оружия в плечо была ударом, в котором она нуждалась. Как они с Жан-Марком были в толпах, что собрались на тротуарах, когда де Голль зашел в Париж, и как высокий генерал шагал по улицам, распахнув руки, будто могучий альбатрос. Как люди свисали с балконов, забирались на статуи, чтобы хоть мельком увидеть его. Как она казалась самой себе столпом молчания, соляным столпом, в исступленном городе шума.

Как она не хотела оставлять Жан-Марка, которого так терзала боль, что она не была уверена, что он не пустит себе пулю в лоб. Как она сидела с ним во время его бессонных агоний. Как их странное товарищество было выковано в беспробудном, молчаливом пьянстве, пока улицы снаружи ревели праздником. Как однажды ночью электричество вдруг включилось во всем Париже, зажигая одновременно каждую лампу, как радиоприемники закричали в квартирах по всему городу, и какой это был ужасный свет, прожектор, который показал им друг друга, морщащихся, скорчившихся на стульях, будто обнажив все скрытое.

Как однажды утром она проснулась, с похмелья и раздраженная, и отправилась плавать в Сене, позволила себе тонуть, пока не начали разрываться легкие, а когда всплыла, знала, что настало время возвращаться домой.