Он пишет Мэриен:

У меня такое чувство, что я дошел до развилки, чреватой последствиями; их невозможно предугадать, но они неизбежны. Может, мне пожить богемной жизнью, чтобы на время развлечься? Или постараться не угодить в западню? Я боюсь, меня затянет, как Уоллеса (и как меня самого – почти), но жизнь вообще без радостей, наверное, избыточная предосторожность, к тому же деморализует, когда творишь искусство. Я хочу любви, но не жены, пока нет. Хочу выпивать, но не до разложения. Хочу мощного толчка, но не хочу согнуться. Полагаю, я хочу своего рода равновесия, но, по-видимому, и острых ощущений от колебаний вперед-назад. Ты понимаешь, о чем я? Возможно, нет. Ты всегда была человеком несгибаемых устремлений. А может, ответ в живописи. Ведь самое мирное состояние души у меня действительно, когда я работаю.

С днем рождения.

Им девятнадцать. На сей раз Мэриен беременна. Месячные уже несколько месяцев нерегулярны, поскольку она сильно похудела, но она точно знает. Груди распирает так, что, кажется, сейчас лопнет кожа. Ей удается скрывать тошноту от Баркли, но, понятно, надолго тайну не сохранить.

Как она была глупа, как инертна, суеверна, капризна, смешна: прикованное к земле привидение, бродящее между деревьев, свиноматка, ожидающая в спальне. Она невольно думала, а может, Баркли прав и зачатие убедит ее в своем материнском предназначении, однако встреча сперматозоида и яйцеклетки образовала на поверхности озера первый кристалл льда, который начинает цвести, становясь твердой, гладкой поверхностью, распространяющейся к берегам. Она вглядывается сквозь нее в собственные черные глубины; она не испытывает ненависти к плавающей там крупинке жизни, но и не будет жалеть ее.

Сухой закон обречен, отрицать уже невозможно. Компаньоны Баркли приезжают в Бэннокберн обсудить, что делать.

– Скотоводы, – сообщает он матери. – Приехали поговорить о скоте.

– Бутлегеры, – шепчет Мэриен матушке Маккуин, наклонившись над ее стулом. – Ваш сын, как вам прекрасно известно, преступник.

Но мать делает вид, что не слышит, и, продолжая вязать, напевает.

Баркли не намерен ослаблять контроль за женой и редко покидает ранчо, но время от времени дела задерживают его где-нибудь на ночь. Мэриен ждет. У нее нет продуманного плана, только воля, вернувшаяся к ней вольным ястребом, севшим на перчатку.

Однажды днем Баркли и Сэдлер уезжают до следующего утра. Мэриен ждет, ужиная с Кейт и матушкой, ждет у камина под перестук отсчитывающих секунды вязальных спиц свекрови, ждет в постели до полуночи, за полночь, пока наконец не воцаряется тишина. Крадется вниз по лестнице, проверяя каждый шаг, уверенная, что предательский дом ее выдаст.