– Да, знаю. Действительно знаю. Еще она сказала, мы все должны быть храбрыми. Храбрость сама по себе меня не интересует, но война… – Джейми осекся.

– Понимаю.

– Что мне делать? – он с испугом посмотрел на сестру.

– Я бы очень хотела, чтобы ты жил в мире и безопасности. В общем-то, не так важно, чем заниматься. Если ты отправишься на войну, общая ситуация не сильно изменится. А ты не можешь рисовать мобилизационные плакаты или что-то такое?

– Как будто я уворачиваюсь… Убеждать других людей идти на смерть.

– Вряд ли тебе удастся кого-то убедить, какой бы ты ни был хороший художник.

– Вот ты рискуешь. Ты храбрая.

– Это другое. Ведь я ищу возможности полетать на боевых самолетах. Не то что я не хочу внести свой вклад – хочу, – но иду не только из принципа. Я желаю что-то получить, а ты желаешь лишь спокойно жить, война же положит этому конец. Да меня, может, и не возьмут.

– Возьмут, – мотнул головой Джейми.

* * *

После стрижки, когда они с Калебом уже почти добрались до дна бутылки, Джейми спросил:

– А если я не смогу?

– Что не сможешь?

Калеб лежал на койке, подложив руку под голову. Джейми сидел в кресле-качалке. Окна были распахнуты в теплую ночь.

– Воевать.

– Тогда, вероятно, погибнешь. Но в один прекрасный день все равно умрешь.

– Перестань.

– Ты не узнаешь этого, пока не окажешься в самой гуще.

– Тогда уже будет поздно.

– Я думаю, большинство ребят в самом деле не умеют воевать. Они просто там. Наращивают количество. Знаешь, можно ведь найти место, где не надо ни в кого стрелять. Есть куча разных мест.