– Потрясающе. Ну, уж теперь, раз вы тут, они сдадутся немедленно. Валяйте.

Джейми отправил работы, законченные в пути, и приступил к новым, пытаясь не обращать внимания на коченеющие пальцы и немеющие ноги, работая, сколько хватало коротких, холодных дней. Гавань Кадьяка замерзла гладкой плоскостью (титановые белила), оканчивающейся хрустким краем у открытой воды (марс черный). Отламывались и уплывали засыпанные свежим снегом крупные льдины. Иногда поверхность воды прорезали блестящие черные плавники косаток, похожие на вращающиеся спицы утопленных колес. Приходили рыться в отбросах медведи. У причалов и скал стадами лежали, урчали, кусались морские львы (коричневый Ван Дейк, немного венецианского красного). У самок, меньше и рыжее самцов, были надутые, обиженные морды и полные трагизма черные глаза.

Джейми рисовал слякоть, снег, бараки, ангары, склады, джипы, груды досок. Рисовал траулер, пришвартованный у подводной лодки, эсминец, после метели залепленный снегом по всему борту, два «Лайтнинга Р-38» на фоне заснеженной вершины. Снег был белый, иногда было белым небо, а иногда и море. Ему требовалось больше белой краски, больше серой, синей и охры, а для нежных зимних ночей больше неаполитанской желтой. С возрастом он стал меньше писать акварелью, но вернулся к ней, оставляя сухие, не закрашенные фрагменты листа под снег, добавляя бледные полосы и пятна серого, чтобы наметить размеры гор.

В минуты праздности Джейми чувствовал себя виноватым, чувствовал, что привлекает внимание, хотя, конечно, он привлекал внимание намного больше, когда работал: странный человек у мольберта, фанатик на пленэре, самозабвенно мазюкающий кисточками посреди войны. Именно этого от него требует флот, напоминал он себе. «Верим, мы даем Вам возможность создать летопись, представляющую большую ценность для Вашей страны», – говорилось в письме. Искренне? Иногда Джейми думал, что над ним просто поиздевались.

Он ел мясо, поскольку не видел возможности не есть. Пил, хотя и не очень много.

Пока Джейми не научился крепить доски и холсты, не единожды их с мольберта срывал ветер и, погоняв по грязи, лепил на какие-нибудь колеса или распластывал по стене, размазывая все краски.

Стены бараков внутри сплошь завесили женщинами, полукруглые казармы плотно заклеили улыбающимися кинозвездами и безымянными манекенщицами, как потолки соборов – ангелами и апостолами. Реальных женщин, женщин из дома, хранили в карманах или пришпиливали над койками и умывальниками, будто святых покровителей. Все без конца показывали Джейми своих возлюбленных и жен. С гордостью, волнением. Все переживали, что девушки их не дождутся, однако сами обычно не отказывались от подворачивающихся возможностей сходить налево. Нужно к кому-то прикоснуться, так они говорили. Вовсе не повод чувствовать себя виноватым.