Я стала читать дальше.

«…но вернусь я на самом деле, так как люблю тебя, и то, что я оставлю от себя, забрать невозможно».

Я сложила письмо и стала листать блокнот. Пожелтевшие, крошащиеся страницы покрывали наброски углем, карандашом, иногда акварелью. Горы и океан. Самолеты и корабли. Руки солдат. Палатки в заснеженной долине. Затем рисунки стали абстрактными: беспорядочные линии, пятна, каракули. С десяток таких страниц. Дальше пусто. Аделаида смотрела на меня:

– Беспокойные, правда? Последние страницы?

– А что это?

Аделаида проигнорировала вопрос.

– Меня заинтересовало, что вы говорили тогда за ужином. Когда мы умираем, все испаряется. По-моему, так вы выразились? Ваши слова мне созвучны. А к таким созвучиям я стараюсь относиться внимательно.

Я помнила свои слова, но, что к ним добавить, не знала.

– Если честно, меня раздражала та девушка, Лиэнн, и я попыталась произвести впечатление думающего человека.

– Не отмахивайтесь от своих мыслей, будто от надувательства, – резко сказала Аделаида. – Скучно.

– Простите. – Я растерялась.

– И не извиняйтесь. Особенно поскольку вам это известно по опыту. Ваши родители. Вы не просто порете чушь. Вы точно знаете, сколько можно потерять. – Собака положила голову Аделаиде на колени. Та, погладив ей уши, искоса посмотрела на меня, и в глазах сверкнула знакомая мне минеральная искра. – Ваша ситуация наверняка много хуже, но обо мне люди тоже думают, будто что-то знают, поскольку я кое-где бываю, обо мне пишут и так далее. Почти всем известны лишь отдельные разрозненные данные, но точки произвольно связывают воедино.

– О господи, да! – воскликнула я, пригнувшись. – И придумывают про тебя такое, что им представляется осмысленным, а потому кажется правдой, хотя на самом деле все высосано из пальца.

– Да, точно. Как созвездия. Невозможно объяснить себя, пока ты жив, а если умер, вообще забудь – ты во власти живых. – Аделаида кивнула на блокнот, лежащий у меня на коленях: – Моя мать рассказывала, Джейми говорил ей, что заполнил последние страницы во время сражения. Он думал, делает реалистические наброски, и только потом увидел каракули. – Она отхлебнула чай. Керамическая кружка тоже была зеленая, как и каминная плитка. – Я рада, что он не справился с теми рисунками, которые думал, будто выполнил. Они стали бы враньем. Искусство – искажение, но такая его форма, которая имеет возможность прояснять, как корректирующие линзы.

– Не совсем понимаю.

– Я только хочу сказать, хорошо, когда кое-что пропадает. Это естественно.

– Но вы тем не менее хотите мне их показать, – я кивнула на коробку с бумагами. – А не дать им пропасть.