Я ударилась в разглагольствования, прости, отчасти готовя себя к тому, чтобы сказать: ты причинила мне сильную боль, хотя знаю, ты находилась в жутком состоянии. Я хотела быть тем, кого ты позовешь, а когда ты пошла к нему, объедков мне показалось мало. Судя по всему, несправедливо, что именно я испытываю угрызения совести, поскольку ушла, однако так и есть. А ты их испытываешь? Мне было бы немаловажно знать, если да. Но в любом случае я хотела сказать, если с кем-то из нас что-нибудь случится, знай, во всяком случае с моей стороны, мы друзья. Не уверена, могу ли я сказать, что простила все, но почти все. После случившегося остаться я не могла, но я все еще скучаю по тебе и шлю свою любовь.

После того вечера в «Полигоне», когда она выбрала Калеба, и до этого письма Мэриен не видела Рут и ничего не слышала о ней.

Тысячи кораблей зацветшими серыми водорослями облепили южное побережье, закупорив гавани. Несколько недель Мэриен наблюдала, как их становится все больше. В Ла-Манше, который, похоже, грозил выйти из берегов, царили давка и теснота.

Лагерь Калеба на время подготовки наступательной операции закрыли для входа и выхода.

В Хамбле ей дали «Валти Вендженс» для транспортировки в Гаварден. Оттуда Мэриен должна была доставить истребитель «Веллингтон» в Мелтон-Моубрей, но перед вылетом поднялся сильный ветер.

Она нашла комнату над пабом. Утром все еще лил дождь, она позвонила в Хамбл, ей велели ждать. На второй вечер, после бестолкового дня, проведенного в кинотеатрах, она выпила с еще одним застрявшим британским летчиком Вспомогательного транспорта, слишком старым для королевских ВВС.

– Я слышал, флот вышел сегодня утром, но из-за этого повернул назад. – Он бросил полный упрека взгляд на залитые дождем окна. – Не завидую бедолаге, выдавшему метеопрогноз.

Мэриен кивнула. Она не испытывала особого интереса к наступательной операции, хотя понимала, ее нужно провести, если война вообще собирается заканчиваться. Она не могла заставить себя бояться за Калеба. Гибель Джейми приглушила все. Только в постели с Калебом она чувствовала какую-то жизнь, еще иногда в воздухе при виде неодушевленного великолепия: облака, отороченные снизу дождем; толстый, как слизняк, сгусток розового света у горизонта, который, наливаясь желтым, становился луной; далекие, полные молний облака; то, что существовало независимо от войны, существовало бы, даже если бы исчезли люди. Обо всех страданиях в прошлом она могла сказать только одно: все кончилось, и хорошо. Наступательная операция тоже когда-нибудь кончится.