Я не хочу сказать ничего плохого про Эдди; никого на свете я бы не позвала с открытым сердцем. Мысль о том, чтобы лететь одной, должна пугать меня, ведь одиночный полет означает смерть, но, воображая его, я испытываю не страх, а лишь тоскливое желание. Значит ли это, что я хочу умереть? Нет, вряд ли. Но чистое, абсолютное одиночество – а именно так мы уходим из мира – притягивает. Наверное, одиночный полет мне видится максимально чистым экспериментом. Но зачем? Опять тот вопрос Матильды. Причина, как камешек, до которого не дотянуться, неподвижный, неразличимый, мелкий, интересный только своей недосягаемостью.

А может быть, проблема в том, что штурманом я хочу только Эдди, но вместе с тем вообще не хочу с ним сходиться.

Три быстрых, громких гудка клаксона.

* * *

Что она напоследок говорила Рут в гостинице «Полигон»? Мэриен точно не помнит – успокоительные таблетки врача из лагеря Калеба оказались сильнодействующими, – но ужасно боится, как бы не крикнула: «Уходи!» Горе сделало ее жестокой. Ей казалось необходимым причинить Рут боль, та должна была увидеть, что она оставляет Калеба, а ее прогоняет. Гибель Джейми стала прямым наказанием за глупость и эгоизм, позволившие Мэриен радоваться ее уголку войны, ее в нем свободе, а Рут нерасторжимо с этим связана.

Мэриен ответила на письмо Рут, хоть далеко не сразу. Письмо вернулось. В сентябре сорок четвертого года в Северной Каролине самолет Рут загорелся при взлете и разбился. «Она погибла, – сказала Мэриен Молния, когда они встретились в Хамбле. – Мне жаль. Я знаю, вы дружили».

Мэриен уставилась на Молнию, уверенная, что сейчас упадет, но почувствовала лишь давление, тяжесть, а потом ничего. Гибель Джейми разодрала, разорвала ее, и она перестала быть герметичной; эмоции вытекли, оставив пустоту. Так прошло ее горе по Рут – она была слишком разбита, чтобы его удержать. Но чувство вины осталось. Впервые с тех пор, как начала летать, Мэриен не находила никакого утешения в своей предназначенности небу. Она забирала полетные задания, коллекционировала самолеты, перегоняла их, куда велели. Ее угнетало собственное существование.

После ухода Калеба с войсками Мэриен принялась копить деньги, не зная зачем. Забросила мопед, ездила на автобусе. Выехала из «Полигона» и поселилась в дешевой конуре. С начала отступления немцев ей стали перепадать полетные задания в Европу, и она пустилась в мелкую контрабанду. Если летела в Бельгию, оставляла парашют и вместо этого набивала сумку банками с какао, на которое не вводили ограничений в Англии, но которого не хватало освобожденным бельгийским пекарям. Она продавала какао и покупала то, что было ограничено или недоступно в Англии – сахар, одежду, кожгалантерею, – а потом продавала их на черном рынке в Британии.