Из Германии она перебралась в Швейцарию, идилличную в своем непотревоженном нейтралитете, сверкающую тогда осенними красками. Зиму провела в Италии, потом пересекла Средиземное море и год путешествовала по Африке на юг – по пустыням, джунглям, вдоль широких грязных рек.

В Бечуаналенде сблизилась с одним мужчиной. Как-то вечером в пустыне Намиб они смотрели на вереницу слонов, бредущих краем песчаных дюн. Слоны и небо за ними были красными от пыли. Мэриен поняла, ее радует перспектива сделать привал, выпить, разжечь огонь, лечь в постель с мужчиной. Пронзившее ее удовольствие дало ей понять, что она вышла из войны. Она не свободна от войны, но свободна не будет уже никогда.

Мэриен добралась до Кейптауна и села на корабль до Нью-Йорка. Когда корабль вышел в море, она стояла на палубе и смотрела на юг, в сторону Антарктиды, изумляясь тому, что между ней и континентом только вода.

* * *

– Я долго возвращалась, – говорит она. – Отдельная история. А вернувшись, поехала в Миссулу искать друга, но вместо него нашла письма Матильды. Они лежали на почте.

Было еще письмо от Сары. Узнав, что у Джейми есть дочь, она аккуратно сложила все письма и убрала их подальше, потрясенная силой своего горя. Она ходила к хижине Калеба. Конечно, Калеб и был тем другом, кого она искала, но он на несколько месяцев уехал на Гавайи, и никто не знал, собирается ли он возвращаться.

– Значит, твое тело вернулась, – сказал Эдди, – а душа уже пустилась в бегство.

– Не знаю, можно ли назвать это бегством.

– А что тогда? Зачем полет?

– Все меня спрашивают. Не знаю.

– Ну, перестань.

Если им неслыханно повезет, если они будут принимать только самые правильные решения, то завершат задуманное. Или у них не получится. Или они погибнут, что не равно неудаче. Где-нибудь будет последний удар о какую-нибудь гору, или о твердый песок, или потрескавшийся, развороченный глетчер, или, наиболее вероятно, о поверхность океана, которая убьет своей жесткостью, а потом смягчит удар, проглотит, скроет все следы. Иногда ей кажется, что она замыслила полет как детально продуманное самоубийство. Иногда ей кажется, что она бессмертна.

Мэриен пьет.

– Ладно. Лучше я ничего не могу. Когда Матильда спросила, чего мне хочется, перво-наперво пришло в голову… Я будто увидела, как лечу над полюсами. И всякий раз, думая об этом, испытывала нервное возбуждение, точно коснулась оголенного провода. Но – я больше никому не скажу, – написав, изложив ей, чего я хочу, я совершенно не ожидала, что она согласится. А теперь надо лететь.

– Да вовсе нет, – осторожно говорит Эдди. – По большому счету нет. Ты можешь изменить свое решение.