Из завалов на столе Мэриен достает карту Антарктиды, по большей части белую, помечено только несколько разбросанных возвышенностей, пара пятен гор.

– Вот она. – Мэриен вертится, обшаривая взглядом комнату: – Где-то есть карты получше.

– Мне показалось, ты сказала, тут в основе порядок.

– Иногда эта основа глубже, чем хотелось бы.

Эдди рассматривает белый массив, потом спрашивает:

– А где у тебя тут можно выпить?

* * *

Они заказывают джин с тоником и, сбросив листья с подушек на стульях, садятся на улице возле высокой травы. С соседнего, нависающего над забором дерева Мэриен срывает лайм и перочинным ножом нарезает его на дольки. Они чокаются.

– За воссоединение друзей, – провозглашает тост Эдди.

Они пьют. Золотой свет ушел. Мэриен не может придумать, что сказать, с чего начать. Они никогда не оставались вдвоем, без Рут, ее отсутствие висит между ними пустотой, но и еще чем-то, от чего пустота наливается напряжением.

– Знаешь, – говорит Эдди, – на самом деле я дрейфлю. Тебе не кажется, что мы похожи на молодоженов или что-то в этом роде? На договорной свадьбе?

– Я волновалась перед встречей с тобой. Не знала…

– Будет ли по-прежнему? Не будет. Никогда ничего не бывает по-прежнему. Но теперь ты не избавишься от меня долгие месяцы. Что с самолетом?

Весной Мэриен летала в Окленд. Прошла вдоль строя из шести одинаковых на вид, неновых военных «дакот», с тупыми носами, зеленых, как джунгли, но один отчетливо, явно выдавался. Она тут же поняла: ее самолет.

– Кое-что повреждено, – объясняет она Эдди, – но ничего существенного. Он в основном стоял в Новой Гвинее.

– Как ты его назвала?

– Я хотела подождать тебя, но думала о «Пилигриме».

Эдди довольно кивает:

– Мне нравится. Всего час, как мы сыграли договорную свадьбу, и уже родители.

Ее расположение к нему – облегчение, подтверждение: не все прежнее ушло или необратимо надорвано. Она не была уверена, что точно помнит, как он ей нравился.