Сводчатые потолки и стены были расписаны неведомыми цветами и зверями. Десятки подвесных лампад нарядно и весело горели перед богатыми иконами в золотых и серебряных окладах.

В покое приятно пахло кипарисом, ладаном, елеем и сухой сладостью трав. От широкой изразцовой печи шло приятное тепло. Никон Шилов шепотком напомнил Слоте, что у них в Троицкой крепости уже начали жечь клети и сараи. Оба покачали головами — и увидели Авраамия Палицына.

С его смугловатого лица еще не сошел румянец первого морозца. Он быстро оглядел посланцев небольшими пронзительными глазками и опустился в глубокое кресло.

— С чем пожаловали, братие? — спросил он, оправляя золотой нагрудный крест.

Никон и Слота передали грамотку и рассказали о цели своей поездки в Москву.

— Зарез приходит, отче Авраамие! — закончил рассказ Никон Шилов. — Без подмоги людьми да хлебом нету сил крепость держать… За войском, за стрельцами прискакали мы в Москву!

— За войском… гм… — повторил Авраамий, и глаза его вдруг скрылись под нависшими темно-желтыми, как гречишный мед, веками.

— Трудно сие… — вздохнул он. — Зело трудно, братие.

Никон Шилов и Петр Слота переглянулись и побледнели. Авраамий молчал, разглаживая черную, посеребренную сединой бороду.

У Никона вдруг больно зазвенело в ушах, будто издалека донесся к нему зык сполошного колокола в Троицкой крепости. Не в силах больше терпеть это молчание, он толкнул локтем Слоту и, шумно увлекая его за собой, повалился в ноги Авраамию. Оба умоляли вперебой:

— Не губи нас, горемычных, отче Авраамие! Страждет русской народ в прежестоких битвах… малолюдье нас терзает, бесхлебье тож… воины наши уж чуть держатся, страшный глад и мор нас ожидают… Яви божецкую милость, выпроси у царя подмоги войском… отче Авраамие, келарь преславной, вечно за тебя будем бога молити!

— Ну, ладно, братие, — сказал наконец Авраамий, опять опуская темно-желтые веки. — Я челобитчик за вас перед царем буду. Подите пока, ждите до времени, позову вас.

Прошло два дня, а келарь еще не звал гонцов в свои покои.

Никон и Слота языки себе обчесали, спрашивая всех на подворье, что делает Авраамий, ездил ли он в Кремль к царю и когда собирается поехать.

Румяный служка отвечал неохотно, зато часто предлагал им «поснедать что бог послал». Но и обильная еда на подворье не могла утишить тревоги посланцев: им никак невозможно ждать, а келарь тянет и тянет.

Наконец, на третий день вечером келарь вызвал гонцов к себе и сказал, что говорил с царем об их деле.

— Но… темен лицом государь наш… не внял он моленьям моим, братие…