— Станем сами его просить! — страстно крикнул Слота и, забыв, что он в келарских покоях, тряхнул Никона за плечи, как, бывало, в Клементьеве, когда вместе выходили засевать свои суглинки. — Эй, Никонушко, айда в одночасье царя Василья о подмоге молить!

— Вымолим! — вспыхнул Никон и заговорил о том, как они со Слотой расскажут царю обо всем, что видели собственными глазами. Царь ужаснется, пожалеет народ — и повелит выслать отборное войско, одного вида которого враги испугаются и побегут, как зайцы от половодья.

Передохнув, Никон низко поклонился Авраамию.

— Просьма-прошу, отче Авраамие, подсоби нам к царю пройти… а?

Но Авраамий молчал. Его белая волосатая рука неторопливо играла нагрудным крестом. Нависшие веки скрывали его взгляд. Казалось, он что-то обдумывал, взвешивал, выбирал.

Гонцы ничего не могли понять и беспокойно переглядывались.

— Отче Авраамие, свет-надежа наша! — уже с мольбой обратился к келарю Никон. — Мешкать нам никак не можно — народ-ат страждает, отче! Не мешкай, отче, богом тебя молим!

— Ступайте, братие! — наконец, вымолвил Авраамий и поднялся с кресла, высокий и статный, с длинной седеющей бородой и строгим, важным лицом — такому бы только архимандритом быть и служить в Успенском соборе обедни в особо торжественные дни.

Так думал Никон, и надежда вдруг снова проснулась в его измученном ожиданием сердце.

Но келарь сказал, как и в прошлый раз:

— Идите с миром, позову вас.

Румяный служка опять настойчиво приглашал гонцов в трапезную.

— Дела-то не видно, зато нас будто гусей на закланье хотят закормить! — сердито проворчал Слота, садясь за длинный стол, который со всем своим обилием уже опостылел обоим гонцам: не стол, а ловушка!

Напротив гонцов за столом оказался пожилой поп в щегольской шелковой рясе, остроносый, с веселой кустистой бороденкой, с бойкими глазами, голосистый и разбитной, словно пирожник с Красной площади. Он назвался Иваном Зубовым, «пастырем из-под Москвы», который прибыл в столицу по своему делу.

То подшучивая, то соболезнуя, он выведал все у троицких гонцов, а потом начал уверять их, что в Москву они заявились совсем зря, что ничего у них не выйдет. Пусть лучше гонцы едут скорей обратно в свою осажденную крепость и пусть передадут воеводам и всем защитникам, что «преужасное кроволитье» можно прекратить в любой день. Ивану Зубову доподлинно известно, что «знаменитые паны» Лисовский и Сапега уже хотят мира и заключат его тотчас же, как только военные и церковные власти «святого Троицына града» протянут им руку примирения.

Шилов и Слота ошалело смотрели на бойкого попа: ни о чем подобном и речи не было, когда их посылали в Москву.