Гетманскую ставку донимал горчайший запах дегтя и дубленой кожи — из подвала, набитого изделиями окрестных сапожников. Городишко слыл главным средоточием промысла, дом же принадлежал торговцу обувью, удравшему куда-то от надвигающихся баталий.

— А поверит Меншиков?

— Робеешь, Пилипе, — усмехнулся гетман. — Пилипе-пиита, богоданный наш пиита… Коли так, беги от Альцида своего!

Некогда Орлик отличался в Киеве ученостью и даром стихосложения. Вдохновленный успехами Мазепы в азовской кампании, сочинил похвальные вирши, избрав для полководца одно из имен Геракла, школярам малоизвестное.

На сей раз пиита не приосанился, услышав напоминание, — авторская гордость в нем остыла.

— Я и вправду лягу да зачну стонать. Попа позову соборовать. Давай попа, Пилипе!

Мазепа смеется. Орлик отвечает лишь мысленно. Царь — тот с полуслова поверит. А Меншиков, Головкин… Бездействие гетмана тревожит Главную квартиру. Верно, заподозрили неладное, оттого и зовут на генеральский совет, и безотлагательно.

— Сам подпишешь, Пилипе. За немощного…

Фигура гетмана, в проеме окна, зловеще-черная. За окном, над сырыми лугами клубился туман, скрадывал завиток реки и дорогу, пересекшую ее в двух местах. И будто в горницу льется туман. Смутно видится Орлику Войнаровский, племянник гетмана, с дорожной сумкой. Ему скакать в Главную квартиру, с обманной грамотой. А внизу, в прихожей, сидит второй гонец, шляхтич Быстрицкий.

Ему в другую сторону — к королю Карлу.

Унимая постыдную дрожь, выводит Орлик отборнейшие ришпекты шведскому величеству.

— Не зевай, сыне! — понукал гетман. — Наперво вымолвим королю, сколь нам приятно его прибытие до Украины. Потентиссимус грандиссимус… Писал ли когда королям? Нехай знает, что и мы не в берлоге медвежьей воспитаны!

Дышать Орлику тяжело — но не от смрада сапожного, застоявшегося в доме.

— Нижайше уповаем на протекцию вашего величества всему казацкому лыцарству…

Рука генерального писаря, онемевшая от боязни, пишет просьбы королю, славному, непобедимому, — содействовать в борьбе с царем, принять гетмана к себе, выслать отряд воинов навстречу, к Десне.

— Сколько войска обещаем, Пилипе? Пятнадцать… Нет, пиши — двадцать тысяч.

Мазепа прочел послание, похвалил, а подписать и тут отказался. Охая от подагрической боли, въевшейся в поясницу, объяснил Филиппу: сие не есть обращение к королю, а инструкция нарочному. Быстрицкий вызубрит и возвестит его величеству устно, бумагу же вручит в шведском штабе.

— Так надежней, Пилипе.

Для кого? Себя-то он ох как бережет! Сколько ушло тайной почты — к Дульской, к Станиславу, — и нигде ведь не сыщется подпись гетмана. Всюду его — Орлика — рука…